Даже непонятно со стороны, как это эсеры ухитрились разыграть таких дураков. Они, конечно, будут уверять, что это -- не коалиция и что они поймали медведя, только он их уйти не пускает: что они добились от кадетов отказа от интервенции и блокады и т. п. Мы решили не церемониться и, помимо статьи в газете, разошлем по Европе декларацию с весьма решительным протестом, где заявляем, что, возобновляя коалицию, эсеры лишили себя права на доверие русских рабочих. Пусть они теперь не воображают, что мы их пустим в Вену397. Самым решительным образом будем протестовать, если они сунутся туда, как говорил В. М. [Чернов]. Воображаю, какой вой поднимется, когда мы опубликуем свое заявление. [...]
Из русских газет видно, что на съезде Советов, кроме Фед. Ильича, еще говорил Далин об экономической политике, причем, как можно понять из более чем скудного отчета, одобрил, с оговорками, концессии и вышучивал план "регулирования" крестьянского земледелия, который теперь представляет квинтэссенцию большевистской мудрости. За границу теперь прибыли еще трос наших: Скоморовский, перебравшийся через Грузию, теперь в Кишиневе; затем два бундовца: О. Рабинович398 (был фельетонистом в "Впереде" за подписью О.Р.; писал очень недурно) и витеблянин Браун (уже немолодой); первый в Либаве, второй -- в Риге. Оба очень правые, но, надеюсь, что О. Р. все же удастся использовать для газеты.
У меня теперь является мысль, что если разрешение ехать в Париж я получу без строгого ограничения маленьким сроком, то, пожалуй, мне не стоит ехать до Вены, ибо пришлось бы пробыть в Париже немного более недели, а стоит поехать туда на месяц сейчас после Вены. По здешнему опыту я вижу, что надо, чтобы чего-нибудь достигнуть, жить некоторое время бок о бок с публикой, а в короткое время их, при их занятости повседневной работой, даже и выслушать себя не заставишь.
Не помню, упоминал ли я, что вернулся Ольберг, и в очень кис-лом настроении. Должен на днях поехать к Павлу Борисовичу, чтобы излить свою душу и посоветоваться, печатать ли ему свои наблюдения -- для чего, собственно, он и ехал -- или же припрятать их, чтобы не вредить грузинам. А он говорит, что, как ни прикрашивай, получается пренеприятная картина. Действительно, воспринимая даже его рассказы с некоторым недоверием, я настроился весьма минорно. После слышанного раньше меня уже не удивишь ни национализмом, ни своеобразным "демократизмом". Но когда слышишь рассказы, из которых явствует, что демократическая власть проявляется там с таким же патриархальным самодурством и хамством, как и диктаторская в Москве, то приходишь к печальному выводу, что социальная и культурная азиатчина даст одни и те же политические явления независимо от внешних государственных форм. Но если так, то трудно ждать, чтобы народ, который не может расценивать политические формы с точки зрения заложенных в них возможностей, подлежащих реализации лишь в будущем, мог бы защищать данные формы до конца, если его поманят хлебом и демагогией "близкой к народу" "власти Советов".
Посылаю Вам два подписных листа для сбора в фонд наших изданий. Думаю, что и среди наших "меньшевистских буржуев", как и среди французов можно в Париже собрать немного денег, которые в переводе на немецкую валюту усилят существенно наш фонд.
Берлин начинает мне немного приедаться. В политике довольно уныло, погода отвратительна.
Жму руку. Привет Н. Е.
Ю.Ц.
Пишите мне по новому моему адресу: Bayreutherstr. 10, Berlin W. bei Schnabel. Имею меблированную комнату без пансиона.
ИЗ ПИСЬМА П. Б. АКСЕЛЬРОДУ
20 января 1921 г
Дорогой Павел Борисович!
А я все-таки получил Ваше письмо с венско-берлинским адресом! Берлинская почта, оказывается, выяснила, что эта улица находится в Вене, и переслала письмо туда.
Кстати, об адресе: на днях я переехал в меблированные комнаты (у Бройдо стало тесно). Мой теперешний адрес: Bayreutherstrasse. 10, Pension Schnabel, Berlin W.
