По поводу костеря у крестьян – только не у богачей, заметьте, – существует мнение, что рожь перерождается в костерь и обратно. Когда я приехал в имение, то нашел хозяйство опущенным до крайности, рожь первый год уродилась крайне сорная с непомерным количеством костеря. Крестьяне говорили, что это – год такой и, на все мои убеждения, что костерь завелся в имении от нечистот семян, откуда-нибудь завезенных; в старину, говорят, рожь родилась в имении чистая, – все-таки твердили свое, что это – год такой, что коли бог уродит, то и костерем посеявши, рожь получишь, а не будет благодати божьей, то и из чистой ржи костерь народится. Все мои убеждения были тщетны, даже указание на то, что в соседней богатой деревне, у богачей, которые обращают внимание на очистку семян, рожь родится без костеря, не действовали. Там, говорили, земля другая, а на этом поле рожь всегда с костерем родится. Я старательно очистил семена, выгнал на веялке костерь по возможности, да сверх того, достал несколько кулей чистой ржи у соседнего богача-крестьянина и засеял поле очищенными семенами. Чтобы убедить Ивана, Сидора и других, что костерь не перераживается в рожь и обратно, я посадил на огороде на гряде 1 зерно ржи и 9 зерен костеря и показал, что с осени всходы были так похожи, что нельзя было отличить рожь от костеря. На другой год на огороде вырос 1 куст ржи и 9 кустов костеря, а на поле рожь была гораздо чище, хотя костерь все-таки еще был. На следующий год я опять выбрал для посева самые чистые семена и т. д. Рожь год от году все стала родиться чище. В прошедшем году рожь опять была в том же поле, в котором я ее застал, весна была самая благоприятная для развития сорных трав: у крестьян рожь была чрезвычайно сорна, а местами так просто один костерь народился, между тем у меня на старопахотных землях костеря было очень мало, а на переломах и вовсе не было.
Не знаю, убедились ли крестьяне, что костерь не перераживается в рожь и что очистка семян дело важное, но знаю только, что в прошедшем году многие из соседних крестьян покупали у меня на семена мою чистую тяжеловесную рожь.
…Бабы ушли на овин и начали мять; собаки смолкли; все успокоилось: я опять засыпаю и сплю безмятежным сном.
Просыпаюсь я рано и начинаю кашлять: доктора говорят, что это какой-то катар, а деревенские жители уверяют, что это желудочный кашель, свойственный сельским хозяевам, которые, проведя день на воздухе, ложатся спать, «выпив водочки и поужинав». Савельич, разбуженный моим кашлем, начинает возиться за стеной. Это он самовары ставит, к чему у него все припасено, и вода, и уголь, еще с вечера. Выкурив несколько папирос и откашлявшись, я одеваюсь и принимаюсь за счеты и разные вычисления или за писание статей. Савельич приносит самовар и при этом смотрит на градусы.
– Ну, что, Савельич, каково на дворе?
– Ничего.
– Морозит?
– Не то чтоб очень.
– Однакож?
– Мороз изрядный, а ветру нет.
Я пью чай и занимаюсь, пока не проснулись дети и не началось хозяйство. Авдотья приходит.
– Что готовить будем? – спрашивает она.
– Что ж готовить?
Молчание.
– Хоть бы ты когда-нибудь сама придумала, что готовить. Ведь ты лучше меня знаешь, что у нас есть!
– Почем я знаю, чего вы хотите? Все у нас есть: солонина есть, ветчина, телятина, языки есть, почки…
– Ну и отлично. Делай рассольник с почками.
– А еще что?
– Еще что?
– Дети ведь супу никогда не едят, им еще что-нибудь нужно.
– Что же бы еще сделать?
Молчание.
– Ну свиные котлеты сделай. Ведь ветчина, ты говоришь, есть. Авдотья уходит.
– А чесноку в котлеты класть? – возвращается она.
– Клади.
Уходит.
– А картофель к котлетам делать?
– Разумеется, сделай. Ты знаешь – дети ведь любят картофель.
– Да вы же все боитесь, чтобы не заболели.
Я пью чай и занимаюсь счетами.
Приходит Матрена и начинает отворять внутренние ставни.
– Что, обутрело?
– Нет еще, светает только.
– Сидор где?
– На скотный пошел.
– Завтракали?
– Нет еще, собираются только. Мишка лошадей поит.
– А холодно на дворе?
– Не то, чтобы очень.
– Морозит?
– Не дюже.
Матрена, открыв ставни, уходит.
Свет чуть брежжит; без свечи заниматься нельзя; самовар уже начинает потухать и издает какие-то печальные сиплые звуки.
Приходит Сидор и здоровается.
– Здравствуй. Ну, что?
– Все славу богу. Клевер заложили.
– Хорошо едят?
– Отлично.
– Ничего не телилось? Ничего не котилось?
– Ничего, только Дарка родила.
– Кого?
– Сына.
– Давно?
– А вот сейчас. Клевер закладывали, она рожала.
– Благополучно?
– Что ей сделается.
– Кто ж у нее бабил?
– «Старуха».
Молчание.
– Дарка полштоф водки просит.
– Ну, скажи Ивану, чтоб дал.
Молчание.
– А когда же крестить будут?
– Сегодня.
– Кто же будет крестить?
– Ивана Павловича просить хотят.
– А скоро лен кончат мять?
– Малость осталось.
– Что ж, дрова возить будете?
– Дрова. Позавтракали, запрягают.
– Ну, ступай.
Сидор уходит.
Стало уже светло; дети начинают пошевеливаться; самовар совсем потух; Савельич в столовой школит кошек и Мильтошку за ночные проказы.
Я пью чай и занимаюсь счетами.
– Придете телят поить? – спрашивает Авдотья.
– Не знаю, как бабы со льном поспеют.
– Поить без вас?
