С расстояния в год Людвиг знает: это нужно было просто принять. Видит компромиссы – например, сесть Сальери на хвост, предложить Обществу пару своих вещиц, там и так исполнялось кое-что из его сонат. Но тогда, взвинченный, вынашивавший убийственные антифранцузские планы, Людвиг не владел собой. Казалось, все ополчились против него; казалось, никому он не нужен. За пару дней до академии он ввалился к Сальери и устроил отвратительную сцену, где среди прочего выпалил: «Долго же спало ваше двуличие, Аксур[90]!» К чести Сальери, он не ударил его. Ожидаемо – вернее, ожидаемым это увиделось позже – не попытался извиниться, не сказал хотя бы «Мне жаль». «Людвиг, скоро Рождество, и сиротам нужны деньги», – почти все, что он ответил. Но Людвиг не образумился – изрыгнул вторую тираду, за которой на деле прятал отчаянный вопль: «А я вот совсем не знаю, что нужно мне, чтоб чувствовать себя хоть немного лучше!» К концу он оглох, согнулся от боли в желудке, но продолжил орать. Бледный, сжавший губы, устало сложивший руки на груди Сальери выслушал все, глядя сверху вниз, а потом бросил сухое «Uscire!»[91], развернулся и скрылся на лестнице. Слово Людвиг прочел по губам, не услышал и в ватной тишине отправился прочь. Концерт прошел в полупустом зале. Не успевший сыграться оркестр испортил треть сочинений, а главное – Людвиг ничего уже не хотел.
Дальше он мучился, долго. В Сочельник – извинился перед всеми музыкантами, которых успел послать к черту; в тот же день долго скитался по улице Сальери, но поговорить не решился. В итоге Сальери еще через пару дней пришел сам и… не один. Следом порог переступил застенчивый голубоглазый юноша с лицом одновременно длинным и круглым, но приятным. Сальери сказал: «Людвиг, с праздниками. Это Рудольф. Его… родные считали, что ему лучше быть моим учеником, но он мечтает о вас. С детства. И он очень хороший». Неизвестный Рудольф[92] зарделся, а Людвиг вмиг его узнал. Неизвестный? Перед ним стоял младший ребенок покойного императора Леопольда, и само явление такой особы в захламленное жилище было немыслимым. Людвиг нахмурился и молча, осторожно поманил Сальери ближе, потом передумал, покачал головой и показал на коридор. Слышал он в тот день хорошо, но в горле стоял такой ком, что говорить не получалось. Они вышли, и первым, что Людвиг выдохнул, словно сгусток желчи и игл, было: «Простите меня, пожалуйста». Сальери кивнул, пристально глядя на него, а потом полушутливо выдал: «А ведь я боялся идти к вам один, вдруг убьете. Буквально приношу вам кровавую жертву!» Так Людвиг обзавелся единственным другом в императорской семье, а впоследствии – тем самым меценатским пособием, облегчившим жизнь. Тогда над признанием Сальери он засмеялся, а вот сейчас резко вспоминает, что разглядел под его левым рукавом краешек чего-то похожего на обагренный бинт.
– Не буду, – повторяет Людвиг твердо. Их с Сальери глаза встречаются, в горле встает очередной ком. – Пожалуйста…
Пусть поймет: это значит «Не отвернусь», это умоляющее «Не молчите». Кажется, понимает. Глубоко вздыхает, оправляет манжеты и наконец шепчет:
– Людвиг, иногда целую жизнь, от самой колыбели, нас преследуют некие… нематериальные явления. Мы будто притягиваем их самой своей сутью. Вам это знакомо?
Он ждал чего угодно, но не этого – потому сначала ошалело мотает головой. Затем опять становится необъяснимо дурно, поднимается скверное предчувствие – подобное ведь говорил и ван Свитен! Сальери продолжает, все так же неразличимо:
– У иных это хорошие вещи. Любовь. Везение. Вдохновение, нескончаемое и почти мистическое, а может, и тот самый талант, который то ли есть, то ли нет. А некоторых… некоторых преследует дурное. Неудачи. Предательства. Смерть. Словно духи, не всегда добрые, – или иные существа? – едва мы рождаемся, вглядываются в наши лица, берут нас за руки и шепчут: «Я буду танцевать с тобой, пока ты не умрешь».
Людвиг слушает молча – почти завороженный тем, как меняется интонация, как шепот становится рокотом и как звенит воздух меж их с Сальери лицами. Какая жуткая… фантазия, иначе не скажешь, ведь верно? Так он думает, думает… а глаза бегают, как бегали у барона. Он ищет в комнате кого-то третьего, но пока не может найти, а подспудно вспоминает иные слова, горькие, сказанные в таком же золотистом сумраке девять лет назад.
– Со мной словно ходит рука об руку она – Смерть, – медленно продолжает Сальери, и Людвиг опять всматривается в его глаза. – Ходит долго, но никогда не касается. Подумайте, вспомните кого угодно. Что угодно. Но не меня, понимаете, не меня… – Дрогнув, его губы сжимаются. Он жмурится и выдыхает тише, с сильным акцентом: – Почему? Почему не меня? И вот каждый раз, видя, как кто-то близкий страдает, или вспоминая умерших, я…
