– Нет-нет. Когда я сентиментальничаю как дурак, это можно и вслух. Может, пойдем? Лошади, думаю, еще покуражатся, и я успею вернуться домой как ни в чем не бывало… выпьешь со мной кофе или вина? Мне лучше сделать перед племянником самый праздный вид, а тебе я буду очень рад.
Снова кивок. Когда Людвиг встает, Карл Первый торжественно вручает ему кота и принимается отряхивать брюки с самым озабоченным видом. Сдержаться сложно:
– Да-да, и животному чего-нибудь нальем. Кстати, не мне тебя учить, но было бы неплохо, чтобы одно из них… сколько там у тебя сейчас, восемь?.. превратилось однажды в принцессу…
– Вы сказали, это кот, – читает он по губам, снова изогнувшимся в улыбке, и смеется.
– Ну не обязательно этот. Этот может оказаться ее отцом.
Уходя, Людвиг старается не оборачиваться на манеж, но все думает о лошадях. Вдруг вспоминает занятную байку, в истинности которой, правда, не уверен: липицианские жеребята якобы рождаются черными как угольки и только со временем светлеют, сильнее и сильнее. Белыми как молоко становятся лишь полностью взрослые лошади.
В этой метаморфозе Людвигу видится поистине семейная черта. Пожалуй, все братья Бетховены – и Николаус, и Каспар, и он сам – родились черными жеребятами. За белизну им еще пришлось побороться, но у каждого по-своему получилось.
Получится и у Карла Второго. Обязательно. Нужно только помочь и подождать.
Теплая ладонь фройляйн Унгер касается его кисти. Юная певица заправляет за ухо смоляной локон и говорит что-то; Людвигу удается прочитать это по ее бескровным от волнения губам, но в первую секунду он не верит. Каролина повторяет:
– Вам рукоплещут.
Только тогда он с усилием разворачивается к залу. Ему открываются сотни оживленных лиц, и впервые за долгое время сердце начинает колотиться ровно и сильно, почти как в молодости. Триумф. Снова триумф, пусть даже триумф призрака.
Сегодня исполнялись его Торжественная месса и Девятая – лучшая, как сам он считает, – симфония. Это полностью концерт «гениального Бетховена», первый за несколько лет. Людвига не так чтобы забыли, но с момента, как он затворил двери и распрощался с последними учениками, его имя постепенно исчезло из газет и салонных разговоров, он стал чем-то вроде городской легенды – а к легендам привыкают. Было не до шума, слишком много забот, а писал он все больше концерты и фантазии то на заказ, то в подарок. Так сложилось: пробиваться к славе нужды больше нет, издатели заинтересованы в каждой новой вещи и платят щедро, а жизнь требует: «Сосредоточься на ином, иначе не успеешь».
Порой кажется: его несет река, дальше и дальше, быстрее и быстрее. Уже не обернуться, а вокруг все размывается, дрожит. По берегам расцветают белые цветы иронии: эпоха сменилась, на место «бунтаря Людвига» пришли другие – тоже дикие, угрюмые, сумасшедшие. И гениальные, нередко гениальные, именно такое сочетание отныне модно что в музыке, что в литературе и живописи. Новый век – век неулыбчивых юношей в сдержанных нарядах, с темными взглядами и тягой цитировать древних. Но Людвиг не жалеет, что когда-то опередил время и затем стал иным.
Торжественная месса – первый его по-настоящему вдумчивый опыт в церковной музыке и первое искреннее, диктуемое только нежной благодарностью обращение к Провидению. Без вызова и недовольства, без отчаяния и страха, пронизанное светом. Молитва о вечном мире, молитва за тех, кто его не дождался, молитва о том, чтобы наивные идеалы революции не истаяли совсем, ведь все идет к этому. В Вене сейчас… душно. Ветхий император боится слететь с трона. Ему нужны умы не ясные, тем более не блестящие, но покорные, доверчивые, не умы вовсе, а тень умов. Его нервируют малейшее сборище молодежи, вольнодумная постановка, книга. Церковь притесняет врачей и ученых, как притесняла лишь до триумфов ван Свитена-старшего. Письма вскрывают, кружки, где говорят о необходимости новых прав и свобод, упраздняют. Слово «перемены» лучше не произносить. Ходит слух, что знаменитая «Ода к радости» Шиллера должна была зваться «Одой к свободе», но цензура не разрешила. Да что там… вальс, безобидный новомодный вальс порицается церковью как «греховный» из-за того, что партнеры соприкасаются слишком тесно.
Концерт Людвига – не бунт, лишь напоминание: спать и прятаться вечно не удастся, мир меняется, а Небо за этим следит – и у Него свой план. Месса пробирает до костей загробным величием и немым призывом покаяться, а симфония венчается неожиданным финалом – хоровым исполнением той самой «Оды к радости». Или все же к свободе?
