В «Письмах Колумбу» автор сопоставляет то, что видел Колумб, когда пятьсот лет назад вступил на Американский континент, с теми экологическими последствиями, которые были порождены западной экспансией за океан.
Не доброго пути, а дальних путей тебе, путник!
Сенека{1}
Адмиралу Моря-Океана,
Вице-королю и губернатору всех новых земель на западе,
Дону Кристобалю Колону{2}.
Сеньор Альмиранте,
С одного из островов в море карибов пишу я Вам эти строки.
Вы хорошо его знаете. Это приморье, эти берега — как прочно они должны быть запечатлены в Вашем сознании! Ведь ни у какого другого острова Вы не задерживались так долго, как у этого.
Хаимака — Ямайка — страна лесов и вод.
Позади меня — Голубые горы, те самые, что высоко вздымались перед Вами над воздушной зоной, где рождаются штормы. Впереди меня — Океан.
Море обдает меня своим дыханием. Ноздри ощущают его терпкий запах, ушная раковина принимает его звуки.
Ниже нашего домика — береговая линия, послушная воздействию прибоя, приливов, столетий. Верх переменчивости — и все же такая явственная.
И вдали, совсем далеко, — выгнутый край планеты, что дает столько пищи глазу и воображению. Известно, что погоня за вечно отступающими горизонтами всегда принадлежала к числу серьезнейших занятий человека.
Когда сидишь на берегу, сосредоточив взгляд на окоёме, почти физически воспринимаешь, как земной шар медленно кренится к востоку.
Меж горизонтом и берегом — катящиеся складки моря. Волны, что идут из неведомого откуда-то за окоёмом и разбиваются о бары перед островом. Изменчивые по цвету и по блеску в согласии с временем суток, оттенком облаков и касаниями ветров. Изменчивые и по звуку: от еле слышного шёпота до язычески буйного рыканья.
Мало кто, как Вы, познал норов моря. Такой непостоянный, такой прихотливый. И однако, море в целом неизменно — вечно та же необъятность, в которой тонут времена года и тысячелетия.
Вон они, «на расстоянии выстрела из лука», — песчаные банки, где на рассвете июньского дня четыреста семьдесят лет назад Вы были вынуждены посадить на мель последние суда, подчиненные Вашему командованию. Я словно вижу соединенные канатами каравеллы «Капитана» и «Сантьяго» — потрепанные штормами, источенные червем до того, что доски напоминают пчелиные соты, паруса убраны, прибой колышется вровень с палубой. И вижу Вас, сеньор Альмиранте, — измученный подагрой, глаза воспалены от бесконечных схваток со стихиями, Вы сидите на кормовой надстройке, пытаясь истолковать послания ветров и волн. Вижу, как Вы сутки напролет не сводите глаз с горизонта, тщетно высматривая спасителей.
Дни складываются в недели, недели — в месяцы. Угрюмо переживая в мыслях картины отложенного (несбыточного?) возвращения на родину, Вы, несомненно, чувствуете, как всякий прошедший день вычитается из оставшегося жизненного срока.
Сколько раз за это время вспоминали Вы свою жизнь между двумя кораблекрушениями?
Ночь, когда пираты Гийома Казенова потопили несколько генуэзских судов и Вы — раненый, цепляясь за обломок — были выброшены волнами на португальский берег, подобно тому как некогда Одиссей был выброшен на остров феакийцев. Первое кораблекрушение — счастливое. Так блестяще срежиссированное судьбой, которая прибила Вас к берегу поблизости от орлиного гнезда, откуда принц Генрих, получивший прозвище Мореплавателя, направлял своих кормчих все дальше на юг вдоль африканских берегов и к манящим островам в Океане: Канарским, открытым и освоенным еще карфагенскими финикийцами, Азорским (буквально Ястребиные острова), Мадейра, Зеленого Мыса, обнаруженным недавно капитанами самого Мореплавателя.
Где еще нашли бы Вы лучший оплот для мечты, что зародилась в Вашей душе уже в подготовительную пору, когда Вы были юнгой и корсаром в Средиземном море! Если эллины, смотря на запад, видели Италию, а взоры италийцев упирались в Иберийский полуостров, то Португалия была верандой, обращенной к неизвестности.
