Первого декабря мистер Х. в письме полковнику О. написал о нас: «Что касается Братьев, я питаю искреннюю привязанность к К.Х. и всегда буду питать таковую, а что касается других, у меня нет сомнения, что они очень хорошие люди и действуют соответственно со своими идеалами. Но что до их системы, я, конечно, придерживаюсь совершенно противоположных взглядов... Но это не имеет никакого отношения к экзотерическим практическим целям Теософского общества, в содействии и достижении которых я могу сердечно сотрудничать с вашими добрыми Братьями, и т.д.».
Восемью днями ранее (22 ноября) он даже написал П. Шринавасу Роу, судье в Мадрасе: «Я нахожу, что Братство представляет собою сборище безнравственных эгоистичных людей, не интересующихся, как организация, ничем другим, как только собственным духовным развитием (имейте в виду, что в этом отношении К.Х. является исключением, но он, я полагаю, только единственный), а их система – система обмана, обильно насыщенная колдовством (!), так как они используют призраков, то есть элементалов, для производства своих феноменов. Что касается обмана, то, как только человек стал челой и дал требуемые ими обеты, вы не можете верить ни одному слову, которое он говорит... он будет лгать систематически. В отношении колдовства – дело в том, что до Цзон-Ка-Па... они были сборищем явных мерзких колдунов... Каждый чела – раб, раб самого отвратительного свойства: раб в мыслях, так же как и в словах и делах... Наше Общество… является зданием с благородным внешним видом, но построенным не на вековой скале, а на зыбучем песке атеизма, – окрашенным гробом, красивым… а внутри полным костей мертвых и всякой нечистоты разрушительной иезуитской системы….. Вы вольны использовать это письмо по своему усмотрению среди членов Общества, и т.д.»
Девятого числа того же месяца он писал Олькотту о «явном эгоизме Братства, преследующего только цель своего духовного развития».
Восьмого сентября в письме к двенадцати ученикам (тем самым, на которых он указывает в письме судье Шринавасу Роу как на лгунов, попавших в рабство, после получения от них раздраженного, откровенного коллективного ответа на вышеуказанное дипломатическое письмо) он написал, как вы знаете, что «не ожидал, что европеец прочитает между строк» о его заговоре в письме, помещенном в «Теософе»; но что «группа браминов… тончайших умов в мире… не простых браминов, а людей высочайшего, благороднейшего воспитания и т.д. (!!) могут быть уверены, что я (он) никогда ничего не скажу такого, что будет не в пользу Братьев, Общества и всех его целей»… (Таким образом, выходит, что обвинения в колдовстве и бесчестии идут «на пользу» азиатским Адептам). В этом самом письме, если вы помните, он добавляет, что это «наиболее действенное оружие для обращения неверующих дома», что он, «конечно, надеялся» (путем помещения этого письма в «Теософе») «включить и нашу дорогую Старую Леди – я не мог включить ее в заговор», и т.д., и т.п.
При всем его коварстве и хитрости, он в самом деле, кажется, страдает недостатком памяти. Он не только не включил «дорогую Старую Леди» в заговор в длинном частном письме, написанном ей спустя несколько часов после того, как упомянутое «действенное оружие» было отослано для опубликования (письме, посланном ею вам, но потерянном вами при упаковке вашего багажа в Симле), но и, против своего обыкновения, написал несколько слов пояснения на обратной стороне упомянутого «письма». Оно сохранено Дамодаром, как и другие рукописи, и там написано: «Пожалуйста, печатайте это тщательно и без изменений. Оно прекрасно ответит на письмо Дэвисона и на другие письма из дома...» (выдержки из этих писем были вложены в его рукопись). «Мы не сможем продержаться долго, я боюсь, но намеки, подобные этим, помогут затормозить падение» и т.д.
Выковав, таким образом, наиболее действенное оружие для обращения «неверных дома» в том, что касается нашего действительного существования, и вследствие этого не будучи в состоянии это отрицать, – какое может быть лучшее противоядие, как не прибавить к заключающимся в нем намекам полное и ясно выраженное обвинение в колдовстве и т.д.?
