Я долго избегала тебя, моя Память!
Более сорока лет. Но ты оказалась сильнее. Заставила воскресить минувшее. А за мою временную измену отомстила: не все из прошлого сберегла. Поэтому я и вынуждена в своем рассказе изменить некоторые имена, фамилии.
…В этой книге — пережитое в минском гетто. Использованы записи бывших узников гетто, моих знакомых, врача Берты Моисеевны Брук и ее семнадцатилетней дочери Ляли, которые потом стали партизанами.
Выцвели бумага, чернила, карандашные записи. Но по-прежнему кровоточит, болит каждая строка этих записей. Пусть же они сольются с моими воспоминаниями.
1 июля 1941 года мы возвращаемся в Минск. Он искалечен, выжжен, превращен в руины.
Блуждаем по городу. Ищем знакомых. Ищем еду. Раздобыли патоку. Люди берут ее на «Коммунарке». На кондитерской фабрике. Покуда немцы не спохватились, ведрами носят сладкий харч.
У нас нет ведра. Мы с Инной носим ее в банках. Рады, что будет чем подкормить бабушку. Где теперь мама? Две недели назад она поехала в командировку. Где воюет папа? Где будем сегодня ночевать?
Снова ходили на свое пепелище. Не могу выбросить ключ от квартиры, который никогда уже не понадобится. В ушах звучат слова отца:
— Вот вам, дочушки, ключ от квартиры, а я — на фронт.
— Что, уже есть повестка из военкомата?
— Да нету пока, но надо идти…
Поцеловал нас на прощание и пошел…
Потом началось то, о чем и вспоминать жутко. Бомбежки, пожары, заваленное газоубежище, из которого бабушке, Инночке и мне чудом удалось выбраться. Из пылающего города на Могилевское шоссе нас вывел сосед, работник белорусского радиокомитета.
— Идите на восток,— посоветовал он на прощание,— а я с красноармейцами.
Мы в колонне беженцев — голодные, бесприютные. Бабушка идти не может, сердце слабое. Мы с Инной ведем ее, помогаем ей, беспомощной, как можем. Беженцы растянулись, бредут по шоссе. Сбитые ноги, заплаканные глаза, детский плач.
И эти бесконечные бомбежки…
Добрели до Дукоры. Бабуля больше не может идти. Обессиленные, падаем на сено. И снова бомбы!
Следом слышатся рокот мотоциклов, крики, чужая речь.
Немецкие мотоциклисты в Дукоре. Неужели Минск занят?
Нас выгоняют с гумна, выводят на улицу. Там уже толпа беженцев, тех, кто уцелел во время бомбежки. Приводят к магазину. Немцы выносят разные вещи, трясут ими перед нами, суют силком в руки. Мы понимаем, для чего это делается — идет киносъемка.
Потом начинают хватать людей…
— Коммунистен! Юден!
…Страшный, тяжкий путь назад, в Минск. Что нас ждет? Знаем уже, что дом наш сожжен. Только ключ в руках…
Думаем о маме. Может, она вернулась из Волковыска? Может, уже ищет нас?
…И вот мы в Минске. Нет ни мамы, ни отца. Я в ответе за бабулю, за сестренку.
Ищем пристанища.
К сожалению, это не слухи. В Дроздах, что под Минском, немцы устроили концентрационный лагерь. Там военнопленные, а также гражданские, которых схватили в городе. Ищут среди них командиров, комиссаров Красной Армии, коммунистов, евреев. Их ждет расстрел.
Всюду объявления: мужчины в возрасте от 15 до 45 лет должны зарегистрироваться в комендатуре. За неповиновение — смерть.
Недавно мы с Инночкой видели такое. По Советской, около Большого сквера вели колонну военнопленных. И вдруг один из них, молодой, высокий, с забинтованной головой, запел: «Тучи над городом встали, в воздухе пахнет грозой». Песню подхватили. Зазвучала знакомая мелодия.
Что тут началось! Пальба, крики! Убитые на булыжной мостовой.
За неповиновение — смерть!
Еще из недавнего довоенного времени вспоминаю выражение «коричневая чума». В Германии фашистские молодчики носят коричневые рубашки. Здесь же они в серо-зелено-черном. Особенно мы боимся тех, кто в темно-серо-зеленой форме с черным воротником, на котором в серебристом четырехугольнике две, как зигзаг молнии, буквы «SS». У них серебристые плетеные погоны. На рукаве — орел. Ремень с пряжкой, на ней надпись: «Gott mit uns»[2]. Парадная форма у них черная, воротник и манжеты с серебристой окантовкой.
Жутко глядеть на их эмблему — череп и кости.
Полевая жандармерия — в светло-серо-зеленой форме. На груди у них цепь с бляхой, которая напоминает полумесяц. Серо-зеленочерная чума!
Голод заглушаем семечками. Люди нашли их на каком-то складе и кинулись туда. Тата Дроздова с Замковой улицы поделилась с нами. По-прежнему бродим по городу в поисках ночлега.
