Дорогая моя, славная, ласковая, беленькая, шатененькая, тоненькая, изящненькая, добренькая, сероглазая, правильноносая, крошечноножненькая, короткопальцевая, миниатюрная, легкокрылая, мужелюбка женушка, сижу сейчас и думаю, что ты у меня завтра именинница, и мне весело и уютно думать об этом. Покупал ли я тебе когда-либо подарки по этому поводу и случаю? Кажется, никогда, исключая, может быть, цветы, но если я не люблю праздновать свои дни рождения и ангела, то твои я готов праздновать охотно. В них для меня рисуется и смысл, и ясная эра нашей семейной истории. Если бы тебя не было, я бы остался один до конца дней своих, брел бы по земле одинокой тропою, пока не ослабли бы ноги и не приютил бы меня случайный забор житейской улицы, а ветер не закрыл бы мои усталые глаза навеки. Но ты нашлась где-то в точке мира, в любимом Бабуром городке, затерянном на краю Туркестана и приплюснутом к могучим контрофорсам Алая; нашлась тогда, когда уже многое и многое меня или утомило, или разочаровало, когда я понял горечь быстротекущих восторгов и расценил отраву сладостей жизни, когда, еще не живши, я уставал жить и, сторонясь наслаждений, я уже уставал наслаждаться… Ты нашлась, русалкой поднялась из волн Ак-Буры и с полудетской простотой, с ласковостью нелукавого сердца сказала мне: «Ну пойдем, брось хмурить брови и давай заживем в мире по-новому…» И мы пошли, и зажили, и понесли в люди нашу веру и наши сердца, наделали много глупостей… и люди нас обманули, и жизнь над нами надсмеялась… Но мы не заробели и старались лишь о том, чтобы наш челнок обеспечить прочными якорями… их мы нашли три и, опершись на них, сделали наш челн устойчивым и определенным. Мы продолжали путь с новыми силами, и тем, которые согрешили пред нами в прошлом, мы стали слать нашу смешливую улыбку, а потом и прощенье. И когда ладья на своем пути миновала целый десяток лет, когда люди стали вокруг ясны, мы же остались целы, якори были при нас, а море перестало нас бросать из стороны в сторону, мы взглянули друг другу в глаза по-новому, как будто только сейчас увидели друг друга, и оба рассмеялись, и с тихой грустью, но ласково и тепло пожали друг другу руки… Тогда мы разболтались, словно никогда раньше не говорили, и наперерыв спешили сказать один другому то, что когда-то забыли или не умели сказать десять лет раньше… И странно, но и трогательно звучало это запоздалое признание, как отзвук, как эхо давно захороненной песни… и мы сами дивились нашему настроению, дивились нашей смелости… Это все пришло мне в голову; я передумываю это не один раз, и мое бедное сердце окутывает тихая радость, а в душе встает благодарение Творцу, который дал мне женушку и никогда не забывал нас в нашем пути…
Со днем Ангела, дай себя и три наших якоря, я вас обниму, расцелую и благословлю.
Дорогой мой беленький сынок!
Я получил много твоих писем, и в каждом из них интересные рисунки. Они так похожи на войну, как будто ты был тут со мною и рисовал войну с натуры. Особенно хорошо у тебя рвется граната – совсем настоящая. Поцелуй и поблагодари за письмо Еичку. Надеюсь, что ты теперь совсем уже выздоровел после своей кори. Я жив и здоров. Австрийцев колотим – только пищат, как мыши. Крепко целую тебя. Твой папа.
Дорогая моя женушка!
Поздравляю тебя и всех наших с праздниками и с наступающим Новым годом. Пожелания могут быть только одни: одолеть накрепко врага и заключить почетный мир; все остальные пожелания исчезают за этими большими и общими. Позавчера, в момент моего вставанья, мне подали телеграмму Архангельского с извещением о моем производстве в генералы.
К своему новому чину никак не могу привыкнуть; мне всё кажется или что рядом появился какой-то генерал, или говорящий со мною иронизирует. На это похоже тем более, что «Ваше Пр[евосходительст]во», чтобы не сбиться с «г[осподин]н пол[ковни]к», произносится с особым старанием.
