Письма с фронта. 1914–1917 полностью

Дорогая моя женушка и ненаглядная, и крепко любимая! Вчера прибыл к своему месту, сегодня уже не утерпел и походил по окопам, а сейчас сижу и строчу своей милой женушке письмецо (рядом сидит начальник) див[изии] и строчит своей жене… мы живем в одной комнате). Сегодня ели блины, и я при стола скончании сильно животом обессилел, так что 13-й блин никак одолеть не мог. С дороги я послал тебе две открытки, но недостаточно обстоятельные… мало больно места. Из 2-го класса я скоро (часа через полтора) пересел в 1-й, где один пассажир уже спал, а другой – красавец в черкеске, но как-то странно говорящий: не то акцент, не то результаты тяжкого ранения – маркиз Альвици, что-то еще копался. Он оказался милым и откровенным собеседником, смеющимся через каждые два слова. Я ему, наконец, задал вопрос, чему он все смеется. «Я рад, – ответил он, – что вырвался из этого подлого Петрограда, где все ноют и ужасаются, и что еду вновь на фронт…» Он рассказал мне много забавного о Петрограде, как там из мухи слона делают (это я и сам наблюдал), как нервничают, всего боятся и т. п. О дамах он махнул довольно коротко, сказав о бешенстве в известном порядке. В моем собеседнике все было ясно, кратко и сильно. Его ранение было исключительно по своей тягости, но и о нем он сумел рассказать мне шутливо. Словом, через две минуты мы разговорились, как будто были знакомы года, а на четвертой минуте мы смеялись с ним, как Олимпийские боги – беззаботно и забористо. На другой день мы рассуждали и спорили. Спавший оказался земцем, человеком левым и адвокатом; мы с маркизом сразу поняли, что поодиночке мы с ним не сговорим: больно ловок и увертлив, и тогда начали мы вцепливаться в него вдвоем… стало дело налаживаться. Тогда, видя, что у нас с маркизом явилась… [без окончания].

Дорогая моя женушка!

Сидим сейчас с н[ачальник]ом див[из]ии при уютной лампе, и каждый из нас делает свое дело: он читает приказы, я пишу тебе письмо. Сегодня у меня большой сюрприз: вижу фамилию полковника Черкесова; приказываю спросить по телефону, не звать ли его Марком; отвечают: «Да, Марк», да еще Семенович. Тогда я снаряжаю казака и пишу письмо, которое начинаю словами: «Марка Сем[енови]ча Чер[кес]ова целует Андрей Евг[еньеви]ч Сне[саре]в» и далее несколько фраз, намекающих на далекое прошлое. Воображаю, что там вышло. Марк – это мой закадычный друг по Н[ижне]-Чирской прогимназии, с которым мы не виделись более 30 лет. Казак мне рассказывал, что он обезумел от радости и стал рассказывать, как мы учились вместе и какими были друзьями. Он мне написал письмо, в котором все дышит дружеской радостью. Завтра надеюсь с ним повидаться.

Получил от тебя два письма – одно от 14.II и другое – от 15.II. В первом ты торжественно заявляешь, что будешь себя блюсти… хорошее и широкое слово. Но что как между этим числом и следующим за ним ляжет целая пропасть, т. е. на другой день ты решишься никак себя не блюсти; где гарантия? Я знаю, напр[имер], одного мужа, который одно время – ну скажем, 12-го числа – страстно любил свою жену, но уже к вечеру 13-го он никак ее не любил, ни капельки… как отрезало! Конечно, это возмутительное непостоянство, и ты, моя хорошая детка, ему не следуй. Раз сказала: «Буду себя блюсти», то и блюди: слово – дело. Племянниц, если начнут киснуть, ты наставляй и образумливай… по Домострою. Не смотри, что Лелька задерет хвост и начнет хорохориться… не прогрессивно, мол! Оно, как нажарят хорошенько в определенном месте, выходит далеко не ретроградно. А кукситься, вообще, дело глупое и дикое… Соль и толк жизни в умении быть веселым.

Узнав, что я пишу тебе, н[ачальник] див[изии] [Ханжин] шлет тебе свой привет… он даже встал и расшаркался; теперь он ходит взад-вперед и мурлыкает какую-то песню.

Де́ла у меня сейчас много, бумага течет непрерывно, так что почитать пока нет времени… может быть, когда войду в дело, у меня выкроится времени больше, и тогда кое-чем и подзаймусь. Относительно 85 пудов груза я не могу понять, что это такое. Навряд ли это будет из нашего общего груза, так как трудно допустить, чтобы вагоны были раскрыты и части общего багажа пошли отдельно.

Я тебе писал (или нет), что недалеко от меня оказались старые знакомцы: Овечка, Рудаков, Безродный, Степан Семенович [Корягин] и др. Я их известил о своем появлении на их горизонте, но когда их увижу – не знаю.