Это письмо пойдет к тебе сначала по летучей почте, а затем когда-то набредет [на] почт[овое] учреждение, чтобы полететь к моей женке более надежным манером. От тебя писем нет 4 дня, что я вполне понимаю. Осип получил письмо от Тани, в котором она говорит, что 20 авг[уста] едет с Геней в Петроград… значит опять Геню потребовали раньше. Письмо с тремя карточками получил, но не понял, чья эта смеющаяся морденка высматривает из-за чьей-то фигуры? Не твоя ли? Задор – не по чину и не по возрасту. Кругом меня чистая поэзия, особенно хороши крутые бока долины, укрытые лесом. Давай глазки и губки, и наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.
Дорогая моя и золотая женушка!
Живу всё в той же горной долине на высоте 550–600 метров; ночи очень холодные, днем иногда сильно припекает. В результате контрастов у меня сегодня целый день держится головная боль с насморком. Со мною Осип и Игнат, которые сделали себе домик из найденной крыши и мерзнут по ночам изрядно. Ужок и Герой нами покинуты – здесь только Галя, двуколка застряла отсюда в верстах 14, и мы вчера во второй раз дополучили с нее разные вещи. Я хожу сейчас в штиблетах с опутанными ногами, в рубахе без пояса и вообще распустехой. Моими товарищами офицеры разной крови: осетины, ингуши, аварцы и т. п. Разговоры ведем без конца и вообще живем, несмотря на горно-лесистую глушь, очень весело; едим, напр[имер], три раза, не считая утреннего чая, очень часто наслаждаемся шашлыком. Вчера вечером меня вдруг взбудоражила зурна, я выскочил и, сев на пригорок, любовался лезгинкой дагестанцев; это был танец по наитию, от сердца, с выкриками; зурна взвизгивала, ладоши шлепали одна о другую, люди вертелись на все лады, а над группой людей стеной вставал сосновый лес и ласково посмеивался над людской суетой… Вдруг получилось известие, что две сотни потеснены, пошли распоряжения, танец прекратился, и скоро разъезд в 12–14 коней красивой группой потянулся от нас по дороге.
Посылаю тебе другую нашу группу и два вида, один из них со вдали виднеющимся мостом. Как видишь, места очень красивые, но только если на них смотришь издали… вблизи они кажутся жалкими и покинутыми: все разорено или спалено (самими же мадьярами при отступлении), нигде нет животных, поля потоптаны, жителей мало… А голова моя все трещит, и сморкаюсь через каждые две минуты. Напишу еще два-три письма, а дальше придется уже писать на Петроград. Сегодня ко мне пришла корреспонденция, но писем от тебя не было. С моим назначением застопорилось, и я сам теряюсь, долго ли это будет продолжаться… как будто бы и пора получить штаб корпуса! Конечно, на войне все живут быстро, месяц идет за год, и потому перспектива во времени какая-то извращенная… все куда-то торопишься, все ждешь перемен. В нашей местности водится много кабанов, оленей и всякой другой дичи; три солдата напоролись на стадо диких свиней и спаслись только тем, что влезли на дерево… Какая глушь! Голова все болит, буду что-либо просить у доктора. Давай, сизая голубка, твои глазки и губки, а также двоицу (Генюшки, вероятно, нет), я вас обниму, расцелую и благословлю.
Целуй всех А.
Дорогая женушка!
Я по той же долине переехал еще выше, вероятно, живу на высоте 1000 метров (3300 фут[ов]), т. е. подобрался к высоте того городка, который за цветы любил Бабур и в котором я взял свою женушку. Живу в охот[ничьем] домике; по ночам большие холода, и я сверх одеяла закрываюсь шинелью (новой, так как старая осталась с двуколкой), а голову покрываю башлыком. Игнат с Осипом вынуждены ночевать на дворе и мерзнут всерьез… Вчера покинул своих кавказцев, к которым привык и с которыми умудрялся есть три раза. Интересные и типичные люди. Один осетин (Хабаев, подполк[овник]) знает всех осетин, и я мог узнать о судьбе Лотиева, Гульди[ева], Аго[ева] и т. п. Костя Агоев, когда-то тяжко раненый под Ужком, кажется долго не проживет: у него, по-видимому, чахотка. Много рассуждали о храбрых и трусливых людях и пришли почти к одному выводу, что трынчики[26] мирного времени чаще всего трусливы и в бою слабы; что храбрые чаще всего люди скромные, спокойные (даже флегматичные), иногда простоватые; почти всегда храбры спортсмены. Я им приводил примеры храбрых: Халепов, Голубинский, Ковалев, Митрофан Ушаков (16-го пол[ка)], Конст[антин] Агоев; малодушных – Володин, Федоров (правда, больной человек), Фесенко, Завадовский…
