Я тебя совсем забыл, мою славную и лучшую в мире… такая я дрянь. Но если бы ты знала, цыпка, как я теперь занят. Я вр[еменно] командую дивизией, на которую меня вызвали экстренным образом; работы тут по горло, все нужно чинить от верху до низу. И вот представь себе: целый день с утра я веду бой, находясь на наблюдательном пункте (там и обедаю), а вечером приезжаю к себе и, как бы ни был усталый, должен принимать доклады и знакомить подчиненных со своими требованиями: див[изионного] инт[ендан]та, див[изионного] врача, благочинного, нач[альника] штаба и т. п. Часам к десяти я совсем клюю носом, а утром вновь на наблюдательный пункт. На пути туда навожу порядки и ругаюсь извозчиком; напр[имер], сегодня на двух передовых перевяз[очных] пунктах не нашел соломы, белого хлеба и др. для раненых, почему раскричался и побелел, как когда-то со Шлемой в Каменце. Чтобы не забыть – в одном бараке для военнопленных между другими надписями была такая: «Работа каторжная, но знаем, что работаем для своих». Здесь многие работы – полевые, дорожные и т. п. – построены нашими пленными, и теперь, захватив эту область, мы их трудом пользуемся. В надписи мне нравится глубокая вера в наш конечный успех. На днях – как только станет немного легче – отправляю в Петроград одного человека (моего начальника штаба), с которым напишу письмо и изложу свои пожелания. Я окружен теперь совсем новыми людьми и за большой работой не успел еще к ним присмотреться. Да и трудно в них разобраться, так как почтительность их ко мне является густой завесой, за которой трудно видеть человека.
Получил первое твое письмо от 5.IX вместе со строчками Кирилки. Если увидишь Лавра Георгиевича, кланяйся ему. Без конца рад, что ему удалось выскочить из плена… Алек[сандру] Михайловичу [Григорову] это и в голову бы не пришло. Кельчевский (мой товарищ по Туркестану) говорил на днях мне о нем решительно, что он «дурной» человек. Он мне привел [в] пример еще одну историю Алек[сандра] Мих[айловича] и добавил: «Он теперь очень несчастлив, но мне его совсем не жаль».
Осип, вероятно, уже на пути к тебе, а может быть, уже приехал. На днях посылаю мотоциклиста на старое место, чтобы получить твои письма.
У меня сейчас масса переживаний, но занести в дневник нет минуты, и он пустует. С человеком пришлю сынам две каски, теперь их у нас много. Давай мордочку и глазки, а также малых, я вас обниму, расцелую и благословлю.
Целуй папу и маму. А.
Дорогая моя женушка, голубка и цыпка!
Письмо это вручит тебе вестовой моего начальника штаба, капитана Соллогуба (его супруга Ольга Анатольевна, Загородный, 54, тел. 184–57), который посылает его к своей супруге. Ты ей протелеграфируй и договорись, когда поедет обратно. Что ты должна мне выслать сюда, о том пишет тебе Игнатий; из его каракуль я помню: шубу, теплое одеяло, несколько пар теплых чулок… больше не знаю чего, смотри там сама. Присмотрись к Ольге Анатольевне (рожд[енная] княжна Долгорукая) и напиши мне, как ее найдешь. Злые языки, кажется, ее осуждают, но, может быть, тебе удастся перетянуть ее в семью хороших жен. Мне бы это хотелось, так как Сергей Иванович (супруг ее) славный, добрый и милый человек.
