Пишу тебе наскоро из нашей корпусной почтовой конторы, куда я приехал, чтобы с начальником обсудить некоторые вопросы. Пролетел 16 вер[ст] на автомобиле минут 20–25, лицо охватило морозом, и я разом отошел от своей сидячей жизни. Посылаю Осипу «Удостоверение № 2156». Чувствую себя неплохо, но слишком занят, так что не могу даже позволять себе прогулки, которые раньше делал ежедневно. Игнат тщетно напоминает мне о них каждый раз. От тебя, кроме последней открытки от 8.II, ничего не получал; от Осипа получил вчера целую Иеримиаду от 11.II (значит, нет трех твоих писем 9–11 февраля), которая мне ясно обрисовала его протекшие испытания; и на каждой из его грустных страниц, как венец тревог, стоит вывеска «Татьяна Ефанова». Да, Татьяна из Проскуряко[во]й стала Ефановой, но Осип-то остался все тем же Ефановым, за которым первая его супруга гонялась не то с револьвером, не то с поленом. Генюрка меня очень тронул своими двумя письмами. Целуй его крепче. Спешу. Давай твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.
Целуй папу, маму, Каю. А.
Дорогая моя голубка женушка!
Вчера, получив почту (оттуда я тебе черкнул несколько слов и послал разрешение Осипу), получил твое письмо от 13.II: оно очередное скорбное после некоторого (короткого) ряда ровных и веселых. По обыкновению тебе кажется, что вызвал это настроение я, который всегда пишет «неискренне, обиняками, вокруг да около». Я же думаю, что тебе что-либо не задалось, м[ожет] быть, обеспокоили заболевшие глаза (которые и меня потревожили), м[ожет] быть, раздосадовали дети (Таня, Осип)… а ты поворачиваешь оглобли разбежавшегося неудовольствия на своего супруга, по пословице «кого люблю, того и бью», хорошо к тому же зная, что по любви к тебе он все примет, выслушает и найдет какое-либо успокаивающее противоядие. Думаю так потому, что выставляемые тобою данные о моем умалчивании, неискренности совершенно ошибочны. Мож[ет] быть, даже наоборот – я пишу тебе слишком с налету, не контролируя себя, слишком нараспашку; и скажу даже больше, что тебе и нужно бы писать, пропуская кое-что сквозь призму некоторой осмотрительности, но мне положительно некогда; если я начну примеривать, то более одного раза в неделю написать тебе не сумею, а что с тобой тогда будет? Что я пишу тебе совершенно откровенно до глубины моих переживаний, это я вижу ясно, когда начинаю вспоминать посланное тебе письмо с тем, что в соответствующий день мною занесено в дневник; это то же самое, с тою несущественной разницей, что в дневнике больше тактики, военно-научных соображений; но меньше личного, а в письмах к тебе наоборот. А между тем, в дневнике я пишу только настоящее, правдивое и искреннее, упоминаю даже цифровой материал, расходящийся с официальным, т. е. пишу только голую правду и как эта голая правда отражалась на моей душе – отражалась правдиво, просто, по горячим следам. Да и мне писать тебе, кроме личного, нечего или потому что это – тайна, не подлежащая оглашению, или потому что тебя, очевидно, может заинтересовать только мое личное и ничто другое. Ты видишь, женушка, твоя постановка вопроса, сводящаяся к предположению о скрывании мною чего-то, о недомолвках, не имеет под собою почвы. Что касается до моего здоровья, оно прекрасно, настроение – ровно трудовое, обстановка для меня благодатная, так как начальник – человек привлекательный и глубоко симпатичный, которого я любил и раньше, а теперь полюбил еще больше… Занят я много, непрерывно и цепко, но этого я не боюсь, много сам создаю работы, да когда же и работать, как не на войне. Вот, моя славная, все, что я могу ответить на твое письмо, ответить, как ты хочешь, «ясно, просто и откровенно».
Я тебе писал, что нас посетил корреспондент и теперь в «Армейском вестнике», издаваемом при Штабе Главно[командую]щего армиями Юго-Западного фронта, появился ряд фельетонов, под разными названиями, в которых описан твой супруг во время посещения им окопов. Эти фельетоны: в № 460[30] от 15.II «Среди них» В. Днепровского; в № 461 от 16.II «По лобному месту» того же автора. Я тебе приказываю выслать, о чем пишу в редакцию, ты же в Петрограде попробуй сама найти (там эта газета должна быть) и ознакомить со статьями Алекс[ея] Викторовича и пр.; можно написать и Авдееву, с которым переписываться не отказывайся. Мож[ет] быть, ты укажешь на эти статьи и твоим знакомцам по газетному миру, напр[имер], Борису Суворову. Статьи написаны тепло, почти без прикрас, тон взят хороший, и пропагандировать такие статьи в тылу очень полезно. Относительно меня там есть неточности: 1) я назван «старым», это неправда; 2) говорится, что я погнался за своей дочкой, а дело шло с племянницей Таней, и 3) говорится о моем племяннике 22 лет, командире роты, между тем как я рассказывал о покойном Чунихине. Остальное все довольно точно и говорит об очень хорошей памяти и сильной наблюдательности моего спутника.
