Ты все держишься мысли отдать Кирилку в кадетский корпус, а я чувствую, что начинаю сомневаться, – мне думается, что в ближайшей к нам России не будет иметь смысла быть ни военным, ни духовным. Дальше, может быть, изменится, но пока, на близкое к нам время, эти профессии не дадут ни обеспечения, ни удовлетворения гордости. Офицерство так много переживает сейчас и так много уже пережило, что все (или многое) из наиболее сильного и талантливого побежит из горьких тисков этой профессии и займется другим делом. Нужны будут года – и года немалые, чтобы пережитое пало в реку забвения и на зеленом ее берегу возросли новые горизонты и новые надежды. Наша революция, как и всякая революция вообще, имеет и хорошие и плохие стороны, – как мягкосердечная революция, она, может быть, имеет даже больше светлых сторон, но относительно офицерства она была мачехой и очень тяжелой; и тот крест, который ныне, после почти трех лет боевого пота, взвалила революция на плечи офицерства, слишком тяжек, бремя его слишком давит. В будущем история все это разберет и всем отдаст должное, но положение зерна между двумя жерновами в минуты хода мельницы не из важных.
Мое писанье перебивает офицер моего штаба, который пришел и читает мне написанную им статейку, – он просит моего разрешения поместить ее где-либо. Статья написана неважно, но горячо, – приводя некоторые пятна современной армии, автор просит как единственное средство «спасения» возврат смертной казни. Я смеюсь. «Это 1) едва ли примут, а затем вас обзовут изувером и 2) несколько дней над вами потешатся…» «Это – мой долг», – отвечает он упрямо. «Вам виднее». И удивительнее всего не его молодой и нервный вывод, а то, что с ним согласны «многие офицеры и многие солдаты».
Только что прошел сильный чисто летний дождь с громом и предварительной бурей, теперь тихо, земля быстро просыхает – как слезы ребенка, и в воздухе стоит прохладная теплота, наполненная запахом цветущих яблонь… их много вокруг моей халупы, раскинутых широким белым бордюром. Цветы у меня сняли, так как они уже завяли, а новых не рвут; придется вновь прибегнуть к поощрению конфетами.
Сейчас 18 час[ов] 15 м[инут], и, я думаю, вот-вот подходит ваше время садиться на поезд. Конечно, давка будет страшная, но ведь детей ею не напугаешь: им только будет более интересно. Лишь бы ты, моя славная квочка, как-нибудь не растеряла своих цыплят. Почта еще не пришла, и потому писем твоих еще нет… Осипу позавчера я выслал на Острогожск все, что нужно. Давай, ласковая и единственная, твои глазки и губки, а также наших малых, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.
Целуй Алешу и Нюню. А.
Дорогие мои папа и мама!
Письмо это передаст подполковник Крылов, командир первого батальона головного полка моей 159-й пех[отной] дивизии. Он вам все расскажет и про мою дивизию, и про те труды и заботы, которые она возложила на мои плечи. Если Женюше удалось, то я считаю ее вчера выехавшей из Петрограда; меня очень волнует, как-то ей удастся доехать до Острогожска. В своем письме от 15.IV, полученном мною сегодня, она пишет, что давно не имеет от меня писем. Я теперь пишу ей письма самым регулярным образом,
