У меня много возможностей: 2–3 в Петрограде, 1 – Могилеве, 2 – у нас, и до сих пор я еще ничего не получаю; правда, со времени моего приезда сюда прошло 8 дней, но пора бы чему-либо и открыться. Впрочем, я совершенно спокоен… Судьбу не нужно ни торопить, ни задерживать: она сама себя знает.
Как-то перечитал Марселя Прево «Полудевы». Это положительно серьезная вещь. Правда, в русском переводе гораздо выходит все длиннее и тяжелее, но прелесть и свежесть анализа, яркость вскрытых ран и смелость мысли подкупают и трогают. Вчера перечитывал Марка Твена и от некоторых вещей хохотал страшно: мои три человека были, я думаю, крайне удивлены, слушая мой хохот. Смешон особенно рассказ, где девочка проглотила кусок щепки и стала кашлять, а мать вообразила, что у нее грипп… Хороши ночь супругов и роль супруга, выполнявшего разные поручения супруги.
О Маслове начинают беспокоиться… я раз уже написал. Если ты можешь обойтись без него, то высылай его в полк с 18 ящиками спичек. Кондаков едва ли соберется или соберется нескоро. Забыл сегодня спросить, высланы ли тебе 1162 руб. Как обстоит дело с нашими вещами, получишь ли их или получишь за них деньги? Сегодня услыхал, что будто бы раненый 10-го Островский в дороге умер. Буду пока надеяться, что это неправда… передают как чистый слух. Док[тор] Богорад говорит, что у Островского рана не смертельная, и он слуху не верит. К сожалению, Богорад Островского сам не видел и о ране его судит по рассказам других. Мое поручение возьмет у меня 3–4 дня, а потом я вернусь на позицию.
Когда же Леля напишет мне письмо со своими мудрыми вопросами, иначе я успею забыть, как ее звать. Давай, золотая, глазки и всю, а также малых; я вас всех обниму, расцелую и благословлю. Ваш отец и муж Андрей.
Дорогая моя и славная беленькая (наладил я что-то – беленькая да беленькая… ничего не поделаю, эпитет от корня
Я тебе писал, что ехал с Нат[альей] Никол[аевной] Кивекэс. Я с ней много говорил и теперь припоминаю, что многое в ней как-то показалось мне неясным. (В Скобелеве я с ней разговаривал только один раз, что мы и припомнили.) Сейчас мне ясно, что неясное в ней было то, что подарил ей Париж – она в нем была много раз, а раз – оставалась два года. Все это у нее как-то иначе, вверх тормашки. Говоря о нас с тобою, я случайно заметил: «Мы с женой люди религиозные и этим много сильнее других». «И вы религиозный?» – она подняла на меня глаза и задумалась. Она еще не раз, под разными формами, повторила все тот же вопрос и, очевидно, никак не могла этого уразуметь… Вот он, Париж, с его духовным гнетом; прежде всего, он отнимает у человека Бога и, не дав ничего взамен, тянет его на простор проб и распущенности. Уж нашу дочку, женушка, мы в Париж не пустим, чтобы она не угорела.
Пока не имею никаких новостей относительно своей персоны… может быть, где-либо что и решено. Часа два тому назад ходил по парку, и думы мои летели во все стороны… Думал о женушке – что-то она делает, о Киске, которая не особенно ладила со своим отцом, но очень усердно его крестила, отправляясь 6-го спать, о наших двух молодцах… и другие думы лезли в голову, вне семейных… Сейчас что-то с моей головой неладно: болит что-то, а ночью вижу непрерывные сны – один за другим. Сейчас немного лучше, а то начал уже думать, не следы ли это моих контузий. Пора ложиться спать. Давай глазки и головку, да троицу нашу, я вас всех обниму, расцелую и благословлю.
Дорогая моя и золотая женушка!
