Хотя Харри не имел никакого отношения к злосчастному приказу, я очень злился на него, пока он собирал вещи. Я ворчал и обзывал его разными прозвищами, по большей части позаимствованными у Шекспира, том которого лежал у меня на кровати. Особенно мне приглянулись «чудовищный злодей» и «медвежонок, что матерью своею не облизан». Он только смеялся в ответ, два раза ткнул меня в плечо, что является мужской версией нежных объятий, и швырнул на мою кровать чистую пару своих носков. Это наша с ним старая шутка. Чуть ли не в первый день знакомства мы с Харри попали в какую-то переделку по дороге из школы. Не помню точно, в чем там было дело, но, так или иначе, он оказался без шапки, а я — без ботинок и носков. Сначала мы добрались до дома Харри, и я умолял его одолжить мне что-нибудь из обуви, так как знал, что мальчика, представшего перед придирчивым взором матери босым, ждет невообразимое наказание. Харри склонялся к отказу — все-таки наша дружба насчитывала лишь несколько часов, — но в конце концов смилостивился после того, как заставил меня скосить глаза и плюнуть через плечо в знак клятвенного обещания вернуть ботинки и носки. Позднее он признался, что не надеялся увидеть их вновь. Мне же Харри очень понравился, и я хотел продолжить с ним дружбу, а потому принес все на следующий же день.
С тех пор пара носков стала для нас обещанием снова увидеть друг друга. Я отправился в колледж с парой его белых костюмных носков, а он пустился в плавание через Атлантику с моими толстыми вязаными.
И потому, раз у меня оказались его носки, мне придется увидеть его снова. Несмотря на то что он медвежонок, не облизанный своею матерью.
В полночь перед Рождеством я сумел выбраться на улицу, как и обещал. Закрыл глаза и замер, пытаясь вспомнить, как твои пальцы сжимали мне плечи, как твои волосы щекотали мне подбородок, как твое тело соотносилось по высоте с моим. Я уловил слабый запах цветов и тут же представил, что наши души и вправду каким-то образом преодолели расстояние, разделяющее нас.
Но вскоре цветочный аромат сменился дымом сигарет и хриплым смехом. Во двор ввалились Джонсон, Пэйт и Диггенс, и у каждого на руке висело по кокотке. У девиц юбки едва прикрывали колени, и от них на весь двор несло дешевым одеколоном. Пэйт уже успел засунуть руку под одну из этих юбок. «Attendre un moment, m’petites», — выговорил Диггенс с чудовищным акцентом и скрылся в общежитии — побежал то ли за «французскими конвертами», то ли по нужде, я не могу точно сказать. Может, ему понадобилось и то и другое. В любом случае для меня момент был испорчен.
Джонсон заметил меня и потребовал разъяснений, почему это моя «задница» болтается тут в одиночестве, вместо того чтобы присоединиться к ним. Я проигнорировал его (для чего потребовалась огромная выдержка!) и попытался отойти вглубь двора, но он прицепился ко мне и продолжал насмехаться. По какой-то причине ему казался противоестественным мой отказ пойти с ними в бордель. Уж не знаю, что во мне вызывает в нем такую ярость. Вот к Макги он, например, не пристает, хотя тот и типичная «задница».
Джонсон был пьян и решительно настроен затеять ссору. Он бросался оскорблениями, в основном касающимися моей сомнительной половой принадлежности и предполагаемой склонности к поиску любовников на скотном дворе. Со своей стороны я не смог изобрести ничего лучше, чем все тот же «медвежонок, что матерью своею не облизан» и «краснорожий усатый пьянчуга», хотя не думаю, что Уилл Ш. задумывал эти определения для подобной ситуации. Затем Джонсон швырнул в меня вербальную гранату (повторять ее я не стану), которая упала слишком близко к цели, и тогда я бросился на него. Думаю, драка вышла бы отменная, если бы вдруг не открылась дверь госпиталя. В прямоугольнике света застыла ночная сиделка. Я поспешил укрыться в здании. Когда же выглянул из окна, то Джонсон, Пэйт и девицы уже исчезли, а во дворе стояли ничего не понимающий Диггенс и отчитывающая его сиделка.
Поверь, ни драка, ни одиночество не входили в мои планы на нынешнее Рождество. Единственное, что его скрасило, — это то, что, возможно, наши с тобой руки соединились на мгновение сразу после полуночи.
Что ж, Сью, владелец кафе вытирает кружки и многозначительно посматривает на меня. Быстрый взгляд на мои новые наручные часы, и я понимаю, что пробыл здесь гораздо дольше, чем думал. Пока прощаюсь, но буду проверять почту каждый день в ожидании твоего следующего письма.
Люблю тебя,
Эдинбург
7 января 1916 года
Дэйви!
Что же такое сказал Джонсон, что «упало слишком близко к цели»? Нельзя рассказывать захватывающую историю и опустить концовку!
Я получила письмо от махэр. Она наконец позволила Уилли записаться в армию. Он полтора года донимал ее уговорами. Финли на фронт уже не вернется, и махэр может быть уверена: хотя бы один ее сын выживет в этой войне.
