Письма. Том II (1933–1935) полностью

Как Вы, вероятно, узнаете из газет, экспедиция прошла под знаком полного успеха. Факты и результаты являются лучшими доказательствами против всяких клевет, изобретенных какими-то живущими в Шанхае Пауэллами. Здесь все, с кем приходилось за эти дни встретиться, поражаются, откуда мог появиться такой небывалый запас клеветы. Конечно, ни один порядочный человек не придал этой клевете никакого значения. Кроме того, здешние жители настолько привыкли, что о каждой экспедиции непременно должно писаться нечто необычайное. Кроме того, по примеру экспедиций Орал Стайна и Андрюса, принято говорить о каком-то противодействии китайских и монгольских властей. В нашем случае этого не только не было, но, наоборот, было полное содействие. Также некоторые члены ам[ериканского] посольства глубоко удивлены тем, что тот же Пауэлл ссылался на командира американского гарнизона и каких-то консульских служащих (характерно для клеветы, что фамилии не произносятся). Словом, когда мы вчера посетили ам[ериканское] посольство, то ничего отрицательного совершенно не обнаружили. Очень ценно, когда каждая клевета опрокидывается фактами. Думается, что наш друг должен быть этим обстоятельством весьма обрадован.

Возвращаясь к письму Вашему, очень прошу по пунктам вновь затронутым дать более детальные данные. Тогда я могу ближе снестись с Ам[осом], чтобы до основания выяснить обстоятельства, которые так чужды моему характеру.

Прошу Вас передать мои приветы и буду рад получить сведения, о которых поминалось. В случае чего-либо особо доверительного прошу отметить на внутреннем конверте. Впрочем, сюда уже писать нельзя, и потому некоторые условия почты становятся легче. Еще раз удивляюсь, почему Ам[ос] не известил меня, если была какая-либо особо доверительная телеграмма от Вас. Это обстоятельство требует внимательного расследования.

С приветом,

Мое жалованье — $ 237,50 за две недели[360].

Дорогая Радн[а].

Известия, мною получаемые, не только огорчительны во всех отношениях, но они ужасны и в самом внутреннем смысле. Представляется, что некие люди совершенно забыли, что у кого-то больное сердце, требующее разумного отношения. Как видите, я уже даже не говорю о доброжелательности и внимательности, а лишь о разумности. Годы кто-то знал о всей бережливости и внимательности, и вдруг все, что было особенно важно, — забылось. Я говорю о том, что нечто было забыто, чтобы не заподозрить какое-то сознательное злоумышление. Впрочем, и забывчивость такого сорта тоже уже остается великой преступностью. Сколько раз мы все негодовали, видя какие-то сторонние предательства и вызываемые ими разрушения. А тут вдруг оказалось вовсе не стороннее, а ближайшее. Точно бы человек никогда ничего не читал, не слышал и ни о чем не думал. Точно бы некто никогда не слышал об обратной тактике. А ведь эти же самые люди не раз восхищались, видя, как замечательно и чудотворно действовала эта тактика, когда она понята и приложена. Если кто-то собрался действовать кому-то во зло, то ведь должен же этот действующий поразмыслить, к чему приведут его действия. Ведь такой действующий должен же понять, что его бумеранг ударит прежде всего его самого же и все, что около него. Какой же преступник он будет, допуская такие молнии. Вы уже много раз убеждались в том, как нежданно, но своевременно действуют эти молнии. Не земным языком говорить о них — их значение запечатлевается сердцем. Итак, никто не имеет права посягать на сердце, которое самоотверженно выполняет великую задачу. Посягнувший будет таким преступником, о котором и слов не найти.

Вы спрашивали, слышали ли мы об отставке С[офьи] Мих[айловны]. Конечно, ни о какой такой отставке мы не слыхали. Так же точно мы и не слыхали о перемене названий. Нет ли во всем этом какого-то широко задуманного вредительского плана? Все эти ссылки на адвокатов, происходят ли они от самих адвокатов или кем-то в них порождаются? Вы пишете, что уже не можете верить некоторым людям. Вы совершенно правы. После явленных манифестаций не только нельзя верить, но, наоборот, нужно принять все меры осмотрительности и предосторожности. Если кто-то посягает на сердце Тары, то этим он уже обрекает себя. Вот мы говорили о том, что все должно происходить как бы перед ликом Преподобного Владыки. А вдруг находится некто, который забывает, перед Чьим ликом он выявляет себя. Если не знавший ни о чем и то уже осужден, то насколько же более осужден тот, кто подробнейшим образом уже знал. Если бы кто-то стал ссылаться на какие-то адвокатские соблазны — ведь это будет ссылкой лицемерной. Опять же повторяю, урожай может быть и сам-четыреста или сам-пять, — все зависит от мысленных предпосылок, положенных в основу.