Я стану писать с этого момента не останавливаясь – до самого окончания. У меня есть вечер и ночь. К утру все должно быть готово! В этом необходимость, которой я не могу пренебречь и которой не могу разъяснить. Для меня порою нет ничего, кроме этого «письма» и мыслей о том, что было и чего не было. Возможно, у кого-то будет расстройство по причине того, что остались самые сырые и протухшие куски. По ним переползают и прыгают с одного на другой мухи. Сплошная непотребность! И все же: тот, кто решил отведать мое блюдо, без них не насытится!
Шпиль виден далеко вниз по Проспекту, который широко тянется до самого Озера. Вокзал с часами и шпилем есть единое целое с площадью, по которой ездят теплые машины. Оставив позади вокзал и часы, и площадь с радужными летними клумбами, следует двинуться по Проспекту вниз, по одной из его сторон, и лучше по «четной». И если на следующем перекрестке свернуть влево и пройти еще немного, то улица, что как тень крадется параллельно Проспекту, приведет вас после получаса неспешного шага к двухэтажному розово-красному зданию с белыми колоннами, что держат треугольный фронтон. На фронтоне сияют четыре печатные буквы: «Б А Н Я». Место, способное обелить и избавить от запаха.
И уже здесь, напротив входа, под стриженными городскими деревьями через дорогу, прямо на газоне – выстроившись рядком и разложив на опрокинутых деревянных ящиках свой товар, в любую погоду будут стоять и сидеть торговцы вениками.
Само же банное действо может свершаться не более четырех раз в неделю: с четверга по воскресенье. Придя, например, во вторник, вы убедитесь, что таблички глухи, а двери неподатливы. А полное безлюдье вокруг поставит вас в неловкость, с которой отправитесь обратно, откуда пришли – ничего тут уж не поделать.
Я добрел туда в пятницу. Вместо того, чтобы быть на занятиях. Так мне захотелось: сходить в баню, в тепло, променяв на нее необходимость присутствовать при проверке и разборе вопросов очередного семинара, о котором я если и думал накануне, то лишь желая ему провалиться.
Взяв билет и чистую простыню, я сдал в гардероб верхнюю одежду, получив взамен от гардеробщика красный ярлычок с номером, и направился в общий раздевалочный зал с белыми прохладными стенами.
Здесь было множество пронумерованных «мест». – Громоздкие деревянные скамьи с высокими спинами тянулись вдоль стен, разделенные твердыми подлокотниками. Казалось, что по периметру зала и в его центре стоят плотно сомкнутые тяжелые кресла, напрочь лишенные хоть какого-то изящества и удобства. Исключительная практичность, похожая на конвейер. Места хватало, чтобы сесть и еще немного для вещей. Слева у головы, на каждой спинке был привинчен крюк, на который я повесил пакет. Ощущая неловкость, я стал раздеваться.
Все было белым и ясным, кроме пола тараканьего цвета и голых обрюзгших мужских тел, порою в своих простынях смахивающих на почтенных граждан Рима. Кто-то шел к своему месту через весь зал в самый угол, кто-то молча сидел в сырой испарине, кто-то беседовал с соседом в расслабленной позе и потягивал пиво.
На стенах висели зеркала, в которых отражались старухи-уборщицы. Они появлялись время от времени, неведомо откуда – то с тряпкой на швабре, то с корзинкой или коробкой. Они, как заведенные, слонялись в проходе меж кресел, уничтожая следы грязи и излишнюю сырость. Они же с безучастным видом входили в следующий огромный зал с душевыми, краниками и широкими цементными тумбами из пола, чтобы навести и поддержать порядок: собрать в одно место вытравленные кипятком веники, пустые банки из под шампуня, обертки от мыла и прочий мусор. На тумбах в этот момент сидели посетители, которые отчаянно или же совсем неспешно и лениво взбивали пену на головах; или терли себя мыльными мочалками, то вытягивая руку, то поднимая ногу для удобства; или просто брились, глядя в квадратик зеркала; или запаривали свежий еще веник, делая при этом особое выражение лица; и совершенно не обращали внимания на снующих между ними старух-уборщиц. Я окончательно решил, что это в порядке вещей и тоже перестал обращать на них внимание. Найдя свободный таз красного цвета, я расположился на одной из тумб, недалеко от парилки, глядя на двери которой, вдруг ощутил внутри себя какую-то хроническую непрогретость и даже притаившуюся простуду.
Я сейчас не дышу…
Он
