Дроздов нащупал в кармане бушлата зажигалку, высек огонь и поджёг листы. Они полыхнули неожиданно сильно, едва не опалив пальцы. Он бросил бумажно-огненный клубок и смотрел, как тот догорал, свиваясь в чёрную золу. День сменили кратковременные сумерки. Впрочем, и в полумраке Дроздов видел хорошо, много лучше чем любой другой человек с нормальным зрением – его зрение было уникальным. Именно из-за зрения его прямо из военкомата направили в снайперскую учебку. Но там же вскоре выяснился и его несовместимый со снайперской деятельностью недостаток – он не мог плавно нажимать на спусковой крючок, что-то в нервной системе не позволяло. Курок он "рвал" и, несмотря на отличное видение мишени даже в относительной темноте, его пули всегда ложились выше, или ниже "десятки". В "яблочко" он попадал только тогда, когда долго целился. Отчисляя из учебки, ему объяснили: у снайпера в бою, такой роскоши, целится не спеша, никогда не бывает.
Дроздов выглянул за бруствер и стал смотреть в сторону "зелёнки", кустов у подножия горы, откуда обычно появлялась разведка "духов".
– Ты что, дырку в башке хочешь получить!?– крикнул со дна окопа своим лязгающим голосом Бедрицкий.
– Слушай "Бендер", а ты не хочешь прямо сейчас сделать ноги отсюда?– задумчиво глядя в прежнем направлении, спросил Дроздов.
– Это как … зачем?– голос Бедрицкого перестал лязгать и выражал крайнее удивление.
– Затем, что надоел ты мне,– спокойно ответил Дроздов и сполз в окоп.
– И куда же ты мне предлагаешь идти? – Бедрицкий расспрашивал уже с тревогой.
– Да хотя бы в расположение, в палатку … спать.
– Ты чё, меня же там как дезертира … а "деды", так точно отмудохают. Если бы ранение, какое лёгкое, в руку или плечо, так чтобы только кость не зацепить … касательное.
– Давай … я тебя раню, куда хочешь?!– с жутковатой весёлостью предложил Дроздов и, схватив лежавший в специальной нише автомат, клацнул затвором.– Ну, куда … в руку, ногу, а может в глаз!? Наверняка комиссуют подчистую!
– Ты чё! … У тебя крыша, да? … Ведь не попадёшь как надо. А если искалечишь!?– Бедрицкий в ужасе отполз подальше.
Дроздов сумрачно рассмеялся и положил автомат.
– Ладно, не ссы, трясучка твоя опротивела, сколько можно дрожжи продавать … пошутил я.
– Нее … такие шутки не по мне. Тебе что-то мать написала? … Ты после письма какой-то другой стал. Нее … я так и скажу там, что ты рехнулся, с катушек сошёл,– Бедрицкий задом, на четвереньках стал пятиться к ходу сообщения, потом резко развернулся и в полусогнутом состоянии по-обезьяньи собрался, было, бежать.
– Автомат свой и манатки забери … а то точно отмудохают!
Бедрицкий вернулся, схватил в охапку автомат, бронежилет, подсумок, вещмешок и вновь кинулся прочь,– ему казалось, что у него появилась веская причина покинуть передовую.
Темнело быстро. Минут через пятнадцать зазвонил телефон.
– Дроздов?! С тобой всё в порядке?!
– Так точно товарищ прапорщик, за время дежурства проишествий не случилось,– нарочито чётко, изображая служебное рвение, доложил Дроздов.
– Как это не случилось? … Ты там что устроил, зачем ты этого урода напугал!? Он и без того придурок!– орал в трубку взводный.
– А какая разница, что с ним, что без него,– уже резче отвечал Дроздов.– Всё равно с него толку нет, забьётся в угол и всю ночь напролёт скулит да трясётся, сил уже нет терпеть его. Дайте кого другого. Сегодня же "духи" должны полезть, а с него какой помощник.
– Чего ж ты с утра-то молчал, мудак!? Где я тебе на ночь глядя замену найду!? … Ну уроды. … Один торчать будешь!
– Лучше уж одному,– ответил Дроздов, отлично осознавая, что одного его не оставят, взводный расшибётся, но пришлёт замену.
Замены ждать пришлось ещё минут двадцать, к этому времени стало уже совсем темно, и с севера основательно потянул сырой противный ветерок. Новый напарник продвигался по ходу сообщения необычно осторожно, медленно: он нёс Дроздову ужин, и это был Галеев, оказавшийся на переднем крае в тёмное время суток впервые.
– Эй, Толян, слышь?! … Это я, Галеев, рубон тебе принёс!
Дроздов как-то напрочь забыл об ужине, хоть чувство голода и стало его постоянным спутником. Повесив автомат на шею, кажущийся квадратным в бронежилете, держа в одной руке котелок, а в другой вещмешок, задевая стенки траншеи неловко висящим на ремне оттопыренным штык-ножом, Галеев с шумом, на ощупь пробирался по ходу сообщения.
– Тебя что ли назначили!?– Дроздов с досадой сплюнул.– Что больше некого было!?
– А кого? … Второе отделение снаряды разгружать увезли. Всю ночь там вкалывать будут. У Кузьмы температура тридцать восемь, у Веньки чирии, шею повернуть не может, а у меня, как специально, с замполитом конфликт. Уфф. … Пока шёл, раз пять чуть не долбанулся. … Кого же сюда добром загонишь, дураков нет, – вздохнул Галеев.
– А ты что же, дурак значит?– Дроздов наскоро споласкивал ложку, втягивая ноздрями исходящий из котелка запах варёной гречки.
– Значит дурак. Не ты один. Все мы тут дураки, умные от Армии отмазались.
