Когда ты никому не нужен, это плохо. И вдвойне плохо, когда никому не нужен шестилетний ребёнок. Подслушав разговор тёти Петунии, Гарри решает написать письмо Санта Клаусу. Рождество ведь. Вдруг случится чудо? И чудо случилось...
— Дадлик! Дадличек!
Визгливый голос тёти ввинтился в уши. Гарри поморщился: голова и так просто раскалывалась, а громкие крики словно молотком били в виски. Он лежал, свернувшись калачиком на драном матрасе, и болезненно жмурился, когда натыкался взглядом на яркие полоски света, пробивавшиеся сквозь щели в двери: он столько времени сидел в темноте своего чулана, что глаза реагировали болью и слезами на любой свет, и если к электрическому они быстро привыкали, то солнечный не позволял открыть их очень долго. А сегодня явно было весьма солнечное утро.
Гарри отвернулся к стене, чтобы не видеть этих лучиков, в которых весело плясали пылинки. Зимой было совсем плохо: скучно, темно, голодно. И больно, если дядю Вернона вдруг охватывал воспитательский зуд. Но последние несколько дней дядя не трогал Гарри, видимо, просто забыл о нём в предпраздничной суете.
— Дадлик, сокровище моё.
Гарри скривился. Его никто никогда не называл и не назовёт сокровищем. Уродец, в лучшем случае — мальчишка. Даже по имени его никто не звал, удивительно, как он сам ещё помнил, как его зовут: в школе одноклассники с подачи Дадли дразнили очкариком и шрамоголовым, а учителя обращались исключительно «мистер Поттер».
— Дадличек, садись, маленький мой, давай напишем Санте большое-пребольшое письмо, и он тебе принесёт много-много подарочков, да, мой хороший? — присюсюкивала тётя, суетясь вокруг своего драгоценного Дадлички.
Гарри снова вздохнул и стал ковырять пальцем стенку. Подарки. Он никогда за свои шесть лет не получал никаких подарков. А это, наверное, приятно. Вон как Дадли радуется. А сам писать еле-еле научился, накорябает сейчас, как курица лапой, Санта и прочитать-то не сумеет. И почему Санта дарит подарки всем, только не Гарри? Каждый год кузену целый мешок приволакивает, а Гарри даже фантика конфетного не достаётся. А ведь ему не надо ни конфет, ни игрушек, лишь бы знать, что нужен кому-то, лишь бы не торчать в этом проклятом чулане, не зная, как убить время. Летом намного лучше. Летом тепло, летом тётя отправляет Гарри в сад. Ну и что, что надо полоть грядки и таскать тяжеленную лейку? Зато на воздухе, зато за работой время просто бежит. А теперь оно как в густую патоку попало, еле тянется.
— Давай, Дадличек, напиши, что ты хочешь на Рождество.
Дадли ноет, капризничает, ему совсем не хочется писать — лучше перед телевизором посидеть.
Гарри перевернулся на другой бок, лицом к дверце чулана, чуть-чуть приоткрыл глаза и тут же снова зажмурился, чувствуя, как резануло где-то в подлобье и намокли от слёз ресницы. Ну почему он всю жизнь должен сидеть в этой темноте, тесноте и… с пауками. Гарри щелчком скинул с плеча упавшего со скошенного потолка паучишку: совсем обнаглели мохнатые, на голову скоро полезут.
— Пиши, Дадличек! — зудела тётя.
А Гарри вдруг понял, почему к нему Санта никогда не приходил. Гарри же ни разу не написал ему, ни разу не рассказал, кто он и что он. Откуда же Санте знать, что есть в тёмном чулане ещё один мальчик, которому тоже можно подарить радость на Рождество!
Взбодрившись, Гарри приподнялся на своём матрасе: резко вскакивать было нельзя даже такому малышу — Гарри знал это по собственному, достаточно болезненному опыту, несколько раз стукнувшись головой о потолок. Пошарив вокруг, он нащупал огрызок карандаша и — о радость! — обрывок тетрадного листа.
Подвинувшись к щёлкам в двери, через которые проникал свет, Гарри бережно расправил помятый клочок бумаги и помусолил языком карандаш, напряжённо размышляя, с чего начать — он никогда не писал писем и совершенно не представлял, как они пишутся. В гостиной всё ещё нудела тётя. Гарри прислушался, но там, похоже, уже всё написали — тётя опять нахваливала своего Дадличку.
Вздохнув, Гарри посмотрел на ободранные стены и поднял глаза к пыльному потолку. Это было ошибкой: солнечный лучик игриво скакнул прямо по глазам, тут же налившимся слезами. Гарри отодвинулся от двери, протирая глаза кулаками, но это мало помогало — слёзы всё катились и катились, под веками жгло. Не выдержав, Гарри расплакался на самом деле, стараясь, впрочем, сильно не всхлипывать — за дверью чулана прозвучали тяжёлые шаги вернувшегося домой дяди, а тот очень не любил рыдающего племянника. Он и так его терпеть не мог, а уж в слезах — и подавно.
Поплакав и посидев какое-то время, крепко зажмурившись, Гарри успокоился и осторожно приоткрыл глаза. То ли плач помог, то ли солнце немного ушло, но ощущения жжения больше не было. Гарри облегчённо вздохнул, расправил помявшийся лист, огорчившись, что он оказался закапанным слезами. Но другой бумаги не было, и Гарри, старательно слюнявя карандашный огрызок, принялся как можно аккуратнее выводить буквы.
«Дорогой дедушка Санта!
