Р
В бытность мою в городе Бенаресе [1] на берегах Ганга, там, откуда пошли брахманы [2], я старался разузнать о них как можно более. Я порядочно понимал индийскую речь, я много слушал и все примечал. Поселился я у Омри, с коим уже прежде вел переписку; то был самый достойный человек, какого я когда-либо знавал. Он исповедовал религию брахманов, я же имею честь быть мусульманином; и нам никогда не случалось повысить голос, рассуждая о Магомете или Брахме. Мы бок о бок совершали омовения, мы пили один и тот же прохладительный напиток, ели один и тот же рис, как два брата.
Однажды мы вместе отправились в Гаванийскую пагоду. Там мы увидели несколько групп факиров, одни из которых были йоги, что значит факиры-созерцатели, другие же были ученики древних гимнософистов [3] и вели деятельную жизнь. Факиры, как известно, владеют неким ученым языком, языком самых древних брахманов, и написанной на этом языке книгой, которую они называют Веды [4]. Это бесспорно самая древняя книга во всей Азии, не считая Зенд-Авесты.
Я прошел мимо факира, читавшего эту книгу.
– Ах, презренный неверный! – воскликнул он. – Из-за тебя я сбился и перепутал количество гласных букв, которые подсчитывал; и теперь моя душа перейдет в тело зайца, а не в тело попугая, как я имел все основания надеяться.
Чтобы утешить его, я дал ему рупию.
Отойдя от него на несколько шагов, я, на свою беду, чихнул, и звук, произведенный мною, разбудил факира, Пребывавшего в экстазе.
– Где я? – сказал он. – Какое ужасное несчастье! Я не вижу более кончика моего носа, небесный свет исчез [5].
– Если я причиной тому, что вы наконец стали видеть дальше своего носа, – сказал я, – то вот вам рупия, дабы исправить причиненное мною зло; созерцайте снова свой небесный свет.
Отделавшись от него столь благоразумным образом, я перешел к другим гимнософистам; многие из них принесли мне хорошенькие гвоздики и хотели воткнуть их мне в руки и ляжки в честь Брахмы. Я купил у них эти гвоздики и велел прибить ими мои ковры. Одни факиры плясали на руках, другие ходили по слабо натянутой веревке; иные прыгали на одной ноге. Были и такие, что носили цепи, а иные вьючные седла; некоторые засунули голову в глиняный очаг; словом, все были милейшие люди. Мой друг Омри отвел меня в келью одного из самых знаменитых: его звали Бабабек, он был голый, как обезьяна, на шее у него висела толстая цепь, весом более чем шестьдесят ливров [6]. Он сидел на деревянном стуле, изящно украшенном торчащими гвоздиками, которые впивались ему в ягодицы, но можно было подумать, будто он сидит на атласном ложе. Многие женщины приходили просить у него совета – он был семейным оракулом, и надо сказать, что у него была весьма высокая репутация. Я сделался свидетелем долгой беседы между ним и Омри.
– Как вы думаете, отец мой, – спросил Омри, – смогу ли я, пройдя через испытания семи перевоплощений, достигнуть обители Брахмы?
– Это зависит от обстоятельств, – отвечал факир. – Какую ведете вы жизнь?
– Я стараюсь, – сказал Омри, – быть добрым гражданином, добрым мужем, добрым отцом, добрым другом; при случае я даю деньги в долг без процентов богатым людям; раздаю деньги бедным, поддерживаю мир между моими соседями.
– А втыкаете ли вы когда-нибудь гвозди себе в задницу? – спросил брахман.
– Никогда, высокочтимый отец.
– Очень жаль, – возразил факир, – вы наверняка попадете только на девятнадцатое небо, а сие весьма прискорбно.
– Почему же? – возразил Омри. – Это весьма почетно, я как нельзя более доволен своим жребием: какая мне разница, будет ли это девятнадцатое или двадцатое небо, лишь бы я исполнил свой долг во время земного странствия и хорошо был принят на последнем привале! Разве не достаточно быть порядочным человеком в этой обители, а потом быть счастливым в обители Брахмы? На какое же небо думаете попасть вы, господин Бабабек, с вашими гвоздями и цепями?
– На тридцать пятое, – сказал Бабабек.
– Я нахожу забавным, что вы надеетесь попасть выше, чем я, – возразил Омри. – Это, разумеется, следствие чрезмерного честолюбия. Вы осуждаете тех, кто ищет почестей в земной жизни, почему же вы желаете для себя столь высоких почестей в жизни иной? И на каком основании рассчитываете вы, что с вами будут обходиться лучше, чем со мною? Знайте же, что я за десять дней раздаю больше милостыни, чем вы тратите за десять лет на все свои гвозди, какие вонзаете себе в зад! Какое дело Брахме до того, что вы весь день проводите голышом с цепью на шее; нечего сказать, великую услугу отечеству вы этим оказываете! Я во сто раз более ценю человека, который сеет овощи либо сажает деревья, нежели всех ваших собратьев, разглядывающих кончик своего носа или от избытка душевного благородства навьючивающих на себя седло.
