Как же все просто у него, подумал Алька. По сути, хотя симпатичный старик и не подозревает об этом, за последней его фразой так отчетливо и так жутко просматриваются кастовые уровни Зарриана. Самое страшное, что симпатичные люди никогда не подозревают об этом. Им кажется, что, произнося «тот мне не человек», они осуждают дурные взгляды и дурные поступки. Но скольких по-настоящему дурных людей успеет осудить сознательно — не из окопа, не из танка, не из орущей толпы, но видя лицо и пожимая руку — этот простодушный землянин? Пятерых? Десятерых? Насколько более масштабно эта простота эксплуатируется сильными мира, которые говорят в борьбе за собственную власть: «Тот, кто выглядит или думает не так, как мы с вами, — не человек! Убейте его!» И симпатичные мужчины, симпатичные старики и симпатичные юноши, а зачастую и милейшие девушки откладывают удочки и коробки с мотылем, берут шмайсеры, АКМы — или катонные деструкторы, все равно, — и кромсают других столь же симпатичных мужчин и женщин; и тот, кто дал им оружие, с помпой, под гремящие гимны и марши объявляет их высшей кастой, кастой Покоряющих. Пресветлый Бог Звезд, да как же можно не понимать, что среди людей не людей нет?!
— Так ведь и вы ему не человек получаетесь, — произнес Алька. — Кто же прав? Так ведь и до драки недалеко.
— Можно и подраться, — пожал плечами и выпятил грудь старик. — Нас дракой не испугаешь, не впервой… А вообще-то дело покажет. Еще до драки.
— Дело… Что такое — дело? Дело делу рознь, отец… Поле пахать — дело, и концлагерь строить — дело…
— Так ты что же… — брезгливо поморщился старик, — из этих… про кого по вражьим голосам-то все передают… из диссидентов, что ли?
— Из человеков я, — сказал Алька. — Знаете, сказка есть красивая… Хотите, расскажу?
— Валяй, — охотно разрешил старикан, тут же опять начиная улыбаться. — Авось внучатам расскажу…
Алька помедлил. Автобус катил сквозь морозную ночь.
— Много подвигов одержал великий Шоцах во славу Бога Звезд и Богини Пустоты, и когда вера его, и рвение, и доблести, и победы достигли высот, предельных для смертного, Пресветлый Бог пришел к нему и сказал: «Двадцать два года и два месяца ты утверждал господство мое в сердцах и умах огнем и мечом, лаской и убеждением, лесть и подкупом и преуспел. Ныне желаю даровать тебе силу власти над живой и мертвой природой, так чтобы поприще твое не прервалось, а душа осталась горда». — «Но, Пресветлый Бог, — спросил Шоцах, — получив столь великую силу власти, обрету ли власть над самим собою? Скажу воде: стань тверда — и станет тверда; скажу женщине: возлюби — и возлюбит. Но скажу себе: стань духом тверд, и стану ли? Скажу себе: возлюби, и возлюблю ли?» Глубоко опечалился Бог Звезд и ответил:
«Две стихии есть для каждого из смертных: он сам и то, что окружает его, и стихии те равновесны. Выбирай». — «Тогда, Пресветлый, дай мне силу власти над самим собою, — сказал Шоцах. — Ибо иначе может так случиться, что, став средоточием власти, останусь слабым, и, став средоточием любви, останусь холодным, и, став средоточием ненависти, останусь мягким, и так потеряю все, ничего не получив. Научившись же властвовать собой, смогу снискать и власть, и любовь, и сполна употреблю их во славу твою, ибо навсегда уничтожу разлад ума и сердца». — «Гордыня твоя чрезмерна! — воскликнул Бог Звезд. — Страшный дар ты просишь у меня, ничтожный! Ибо разум твой ограничен, но сердце неисчерпаемо, и не дано тебе знать, кто из них прав в миг разлада». — «Не о правоте пекусь, но о правильности действий в битве», — сказал Шоцах. «Хорошо, — сказал Бог Звезд. — Но не благодари меня, ибо не ведаю я сам, награждаю ли тебя, или караю. Знай лишь, что это навсегда и что больше ты не увидишь моего лица».
Заинтересованность давно уже угасла в старике, и когда рассказ кончился, попутчик явно не знал, что ответить на эту легенду, когда-то бывшую канонической на Зарриане, а затем оказавшуюся под строгим запретом имперской идеологии.
— Ласкино! — крикнул шофер, высовываясь из кабины. Кряхтя и не глядя на Альку, старик поднялся и, сильно прихрамывая, двинулся к двери, придерживаясь одной рукой за спинки сидений, чтобы не потерять равновесия в автобусе, который, тормозя, выруливал к затерянной в снегах остановке. В свободной руке старик тащил две коробки, перевязанные магазинными подарочными лентами: одну — с куклой, другую — с игрушечным автоматом. Двери с натугой, лязгая сочленениями, раскрылись, и старик неловко выбрался наружу.
Как же все просто у него, вновь подумал Алька. Раньше и у меня было так… Что же случилось?
