Мальчик едва сдержал победный крик. Он непременно бы закричал, но уж очень он боялся напугать свою девочку. Он только зубы стиснул. Судорога, казалось, никогда не кончится, казалось, она вывернет его наизнанку, ничего ему не оставит, все отдаст девочке — он и помыслить не мог, что это будет так здорово. Но — кончилось, тело стало мягче резины. В полном изнеможении он откатился на край. Голова его кружилась, а душу захлестывали благодарность и нежность. Он только не умел их выразить. Он осторожно погладил девочку по щеке. Ее голова — он почувствовал это, хотя видеть не мог, такая стояла темнота — по-прежнему была запрокинута.
— Не очень больно? — спросил он дрожащим голосом, не то заботливо, не то опасливо. Он до смерти не хотел, чтобы ей было больно.
— Нет.
— А может… может… приятно?
— Да. Она помедлила и выдавила: — Очень.
Он прерывисто вздохнул. У него прямо гора с плеч свалилась.
— Ты замечательная, — выговорил он, — ты просто замечательная. Ты самая лучшая, такая добрая, такая красивая… — Он не знал, что еще сказать. Он опять начал стесняться ее до оторопи. Ему очень хотелось дотронуться до ее остренькой груди, но даже под страхом гибели он не посмел бы сейчас этого сделать. — Ты чудесная, — сказал он, захлебываясь. — Я никого, кроме тебя, не полюблю.
Ему было так хорошо, как, наверное, никогда в жизни не было. И еще ему вдруг захотелось спать, глаза прямо слипались сами собой. Брат на день рождения мужчиной стал, в шестнадцать, вспомнил он. А я почти на год раньше… Я — мужчина, подумал мальчик гордо и умиротворенно.
— Ты не сердись на меня… — пролепетал он, уже засыпая, но продолжая виновато сознавать несоизмеримость своих достоинств и слепящей громадности подарка, который сделала ему та, что лежала рядом. — Ведь так хорошо все… Не будешь?
— Нет, — ответила она. — Я очень счастливая.
Он улыбнулся.
Она мучилась всю ночь. То ей казалось, что она вот-вот заснет, что она уже спит — но на самом деле сна не было; то ей думалось, что ей никогда в жизни уже не заснуть, и ее охватывала безнадежная истома — но именно в эти-то минуты только она и спала. Рядом сопел бандит, он был спокоен, безмятежен, уверен в своей безнаказанности. Он все получил, а когда проснется, убьет.
Рассвело стремительно, буйно. Горячая полоса, наполненная густым, медленно текущим сверканием пылинок, рассекла наискось сумеречную духоту — от ослепительного оконца до яркого прямоугольника на дощатой стене. Бандит спал, улыбаясь от сладкого сна; на лбу и носу его отчетливо чернели и краснели мальчишеские угри. Она перевела взгляд ниже, на его худой живот. У нее опять застучали зубы, леденящее отвращение захлестнуло ее. Она не рассуждала и не колебалась ни секунды. Вскочив, обернулась к полкам; руки ее выхватили подвернувшийся топор и ударили.
Она только разрубила брюшину. Мальчик рывком согнулся и уставился, тараща глаза со сна, на свои внутренности, упруго выскальзывающие на кушетку. То, чего не отдала сладкая судорога, извлек топор. Мальчик недоуменно закричал и стал делать странные судорожные движения, как бы желая остановить страшное выскальзывание, но в последний момент не решаясь дотронуться и ощутить руками свою непоправимую раскрытость. Слышать его было невыносимо. Зажмурившись и закусив губу — казалось, все поступки в жизни она совершает зажмурившись и закусив губу, — девочка размахнулась и ударила еще раз. Нечто хрусткое проломилось под топором. На руки скупо плеснуло обжигающим жидким, и стало тихо.
Несколько секунд она стояла, как бы окаменев, потом выронила топор — тот с глухим стуком упал на пол, больно ударив ее по щиколотке топорищем. И опять стало тихо.
— Ничего не было… — прошептала она, задыхаясь. — Ничего не будет. Ничего. Все как раньше.
Пронзительно заверещав, она выметнулась из сарая и замерла в дверях, и крик застрял у нее в горле.
