И вот, пока наши пили водку, хохотали, травили анекдоты и беседовали о судьбах литературы и своем месте в ней (естественно, определяющем ее судьбу) — мне связло отправиться в чужой, неаппетитно пахнущий номер, где два совершенно старых хмыря с плохой дикцией и отвисшими мотнями стали мне рассказывать, что в молодости они тоже писали что-то про женщин, но потом поняли, что есть куда более важные темы. Например… или вот, скажем… ну и, конечно…
Часа три длилась эта пытка. А я же уважаю старость, я терплю! Киваю, украдкой на часики посматриваю… думаю — уж на ужин-то они сами пойдут, наверное, наработаются, уча меня, и жрать захотят, тогда и меня отпустят. Так, думаю; до ужина надо хоть на минутку забежать в номер и засадить стакан, чтоб тошноту унять…
А один из этих хмырей, как выяснилось, был бывший секретарь Горького. Тот самый, штатный стукач. Крючков, что ли… Отдыхал со товарищи в подмосковном Доме творчества после трудов праведных на ниве советской словесности…
Мало того, что они у меня полдня бесшабашного молодого веселья сожрали, волки позорные. Видимо, уловив своим отточенным чутьем, что я не проникся и не перевоспитался, они накатали донос (к счастью, кажется, не прямо в Комитет, а всего лишь руководству Союза писателей) относительно того, что непонятно чьим попущением на священной территории Дома творчества советских писателей съехались какие-то безыдейные люди невозможного в природе и даже несколько антисоветского возраста, пишущие невесть что, каковое невесть что неизбежно дезориентирует и растлит читателя, отвлечет его от насущных потребностей борьбы за торжество социализма и несказанно обрадует американских империалистов. И в качестве прилагаемого доказательства — моя конфетка.
Не стареют душой ветераны!
Я это узнал лишь год спустя. Спасибо Нине Матвеевне Берковой, светлая ей память, — поймала документ за хвост и далеко от себя не отпустила…
А ежели бы сразу в Комитет?
В глухой тишине пробило без четверти два. Ночь прокатывалась над страной, улетала на запад, а навстречу ей нескончаемым потоком летели вести.
Беседа с германским представителем прошла на редкость удачно. Желание скоординировать усилия было одинаковым у обеих сторон. Недопоставки народного предприятия «Крупп и Краузе» Наркомтяжпрому, уже вторую неделю беспокоившие многих плановиков, удалось теперь скостить с таким политическим выигрышем, на который даже трудно было рассчитывать. Плюс поставки будут ускорены. И все же тревога не отступала. Но, наверное, она просто вошла в привычку за столько лет.
Из серьезных дел на ночь оставалась только встреча с лейбористской делегацией. Вряд ли стоило ждать от нее слишком многого, но и недооценивать тоже не следовало. Впрочем, Сталин никогда ничего не недооценивал. Он ко всему старался относиться с равной мерой ответственности, по максимуму. Он бродил, отдыхая, по громадному, увязшему в тишине кабинету — чуть горбясь, заложив руки за спину, — и смотрел, как колышется у настежь распахнутой темной форточки слоистая сизая пелена. Пелена заполняла кабинет, кусала глаза. Накурено — хоть топор вешай. А снаружи, наверное, рай. Май — рай… В Гори май — уже лето. Впрочем, до календарного лета и тут оставалось несколько дней. Сталин никак не мог забыть, какой сверкающий солнечный ливень хлестал вечером снаружи по стеклам, пока внутри обсуждались трудности и выгоды заполярной нефтедобычи.
Распахнулась дверь, и в кабинет влетела, улыбаясь, девочка-стенографистка.
— Ой, дыму-то, дыму! — воскликнула она, замахав у себя перед лицом обеими руками, так что ремешок сумочки едва не спрыгнул с ее узкого, затянутого свитером плеча. — Совершенно не проветривается! А на улице такой воздух!.. — Она мечтательно застонала, закатила глаза. Размашисто швырнула сумочку на свой стол — порхнули в стороны сдутые листы бумаги, стенографистка с кошачьей цепкостью прихлопнула их ладонями, прикрикнула строго: — Лежать! — раскрыла сумочку, выщелкнула из лежащей там пачки сигарету, чиркнула спичкой. Примостилась, вытянув ноги, на подоконник под форточкой. Одно удовольствие было глядеть на нее. Сталин пошел к ней, огибая вытянувшийся вдоль кабинета стол для бесед. Машинально поправил неаккуратно поставленный фон Ратцем стул. В ватной тишине отчетливо поскрипывал под сапогами паркет.
— А хорошо вы с Вячеслав Михалычем немца охмурили, — заявила стенографистка. Во всей красе показав юную шею, она запрокинула голову и лихо пустила к форточке струю пахнущего ментолом дыма. Делавшие ее похожей на стрекозу светозащитные очки с громадными круглыми стеклами съехали у нее с носа, она поймала их левой рукой на затылке и, опустив голову, нахлобучила на место. — Мне прямо понравилось.
— Мне тоже понравилось, — ответил Сталин. Его слегка поташнивало. Надо было тоже выйти на воздух, подумал он. Теперь уже не успеть. Ну ничего, сяду — пройдет. Уставать стал, ай-ай…
— А с лейбористами надолго?
