— Делов-то куча, — пренебрежительно ответил старший мальчик, деля еду. — Я корку отломал, а мякишко не промокло. Лопайте как следует. Я слышал, завтра всех в рай поведут.
— Шли бы они со своим раем, — буркнул мальчик в язвах. — Врут, врут…
Девочка жевала хлеб и пела колыбельную с набитым ртом.
— Не засыпает, — обиженно сказала она, проглотив. — Головки нет, вот глазки и не закрываются, — опять замурлыкала и опять прервалась. — В наше трудное время, — взрослым голосом разъяснила она, — с детьми столько хлопот.
С грохотом посыпались обломки, и профессор ссыпался вместе с ними. Дети уставились на него. Девочка заслонила куклу собою, губы ее сложились жалобным сковородником.
— Явление, — сказал старший мальчик и, не вставая, взял в руку камень. — Тебе чего, дядя?
— Ребята… — пробормотал профессор, — да что же… Откуда вы здесь? — Он едва не плакал.
— Зеленый, — сказала девочка и серебристо рассмеялась.
Профессор упал на колени и рывком сдернул зеленую маску противогаза — морозный воздух, казавшийся чистым и свежим, окатил его распаренное лицо.
— Я не зеленый! Я — как вы! Идемте… в машине тепло, кофе… я не вру!
— Псих, да? — осведомился сухорукий.
— Да нет, — досадливо отозвался старший. — Заскучал просто. Припасов до дуры, а скормить некому. Айда, этот не отстанет.
— Ребята! — крикнул профессор отчаянно. Мальчики помладше, прихватив хлеб, подошли к старшему с двух сторон; опираясь на их плечи, он встал на немощных ногах, и все четверо пренебрежительно неспешно двинулись к узкому лазу, ведшему дальше в глубь развалин. Сухорукий обернулся на миг и крикнул профессору: «Надень резинку, простудишься!» Профессор молчал и только поворачивался за ними — он чувствовал, что ему нечего сказать. Девочка с куклой, путаясь в полах пиджака, юркнула первой в темную щель; затем протиснулись мальчишки. Тогда профессор бросился за ними — и не смог протиснуться. Он извивался, пытаясь проскользнуть в бетонные неровные челюсти, готовые разодрать комбинезон, и в этот момент в шею ему несильно ударил камушек, и девочка серебристо рассмеялась сзади. Профессор обернулся. Ребята успели уже какими-то им одним известными ходами обежать вокруг; продрогшая фигурка в расстегнутом полосатом пиджаке до щиколоток босиком стояла на острых обломках с другим камнем в лапке и смеялась.
— Дура, сейчас стрельнет, — сказал невидимый сухорукий.
Девочка прянула за стену, успев-таки бросить — камень глухо тукнул в бетон. Профессор рванулся за нею. Но никого уже не было — только мертвая синяя тишина.
— Ребята!! — срывая голос, закричал профессор. — У меня и оружия-то нет! — И пошел вдоль груды развалин, заглядывая в каждую щель и крича. С губ его слетал пар, светившийся голубым светом в лучах нескончаемой, неимоверно далекой электросварки голубого солнца.
Из темного входа в купол раздался приглушенный, долгий механический стрекот и смолк.
Профессор узнал его. Это работало печатающее устройство компьютера. На станции кто-то был.
Бесплотно и неважно проплыла в голове мысль об автомате, оставленном на сиденье автомобиля, но тут же, словно возвращенный запоздалым эхом, раздался в ушах профессора его собственный голос: «У меня и оружия-то нет!» Напоследок глубоко дыша воздухом необозримого простора, неподвижным и стылым, профессор двинулся вперед. Песок с мягким шумом подавался под ногами.
Тускло освещенная пультовая на втором этаже была завалена ворохами бумажных лент; рыхлые груды шевелились и колыхались от сквозняка. Профессор замер, нерешительно выбирая, куда поставить ногу, и тут человек в одном из кресел у пульта — в гермокостюме и надетом поверх странном, самодельном черном балахоне, напоминающем отдаленно рясу, — заметил его и закричал, будто расстался с профессором полчаса назад:
— Иди, иди сюда! Я что-то не могу встать.
Профессор шагнул вперед, топча проминающиеся кольчатые сугробы, испещренные вереницами нулей.
— Отлично! — возбужденно крикнул человек в балахоне. — Наконец-то! А что, уже мир? — как-то обескураженно спросил он. — Шлем можно снять?
— Уже давно мир, — ответил профессор спокойно и присел на краешек вертящегося стула. — Но шлем пока оставьте, хорошо?
— Хорошо… — растерянно ответил человек в балахоне. Помолчал. — Понимаешь… Он не соглашается.
— Кто?
