Да, ведь еще баллон. Телефон снимут. Сегодня мне никак до Синопской не добраться, снимут, сволочи, телефон. Как же они будут? «Неотложку», скажем, вызвать…
Обязательно снять с книжки все деньги. Часть оставить дома, а часть принести сюда.
Привести в порядок все черновики. Вдруг когда-нибудь пригодятся.
Интересно, на какую высоту меня поднимет? Хорошо бы повыше, в стратосферу, там бы я задохнулся…
Не забыть талон на билеты.
Все правильно. Именно июль, и именно 89-го.
Борис Натанович, прочитав «Не успеть» в рукописи, задумчиво сказал: «Это первая по-настоящему перестроечная фантастика, которую я встречаю».
А уже в декабре повесть была опубликована в журнале «Нева». Это первая (и пока единственная) моя вещь, которая пошла, что называется, с колес (спасибо Борису Николаевичу Никольскому и Самуилу Ароновичу Лурье). Она даже вызвала, что для фантастики крайне редко, отклики в общелитературной прессе — как водится, самые противоположные. Ортодоксы крыли ее на чем свет стоит за подрыв всех устоев; демократы сдержанно, настороженно похваливали (не из нашей тусовки какой-то приблудился — одобрить надо, но ни в коем случае в свои не принимать, приближаться не дозволять и не давать никаких авансов на будущее, мало ли что еще отколет эта темная лошадка). При этом, как правило, ставили в ряд с кабаковским «Невозвращенцем»; «Невозвращенец», разумеется, этот ряд открывал, а за ним шли прочие, в частности, я.
И никто не обратил внимания (не хотел, не умел, не рассчитывал на гонорар) на принципиальную разницу. И до сих пор не обратил. У Кабакова все беды жизни нашей — от КГБ и, шире, от государства, на самом деле всего-то пытающегося хоть как-то осуществлять свои (в общем-то неотменяемые) функции. Любой хаос и любой беспредел лучше государственных структур. Ничего государство не умеет, кроме путчей, и нечего от него ждать, кроме фашизма, поэтому порядочный человек никогда и ни при каких обстоятельствах не может с ним иметь ничего общего. Собственно, только по этому критерию порядочный человек и может быть определен — как бы он ни куролесил, если он ненавидит свое государство и не согласен с ним сотрудничать ни при каких обстоятельствах (при этом, разумеется, беря от него все, что можно), то — о! Эссе хомо. Если не ненавидит — подлец, приспособленец, сталинист.
А у меня все зло, равно как и все добро — от просто людей. Разных и занимающих разные должности в разных местах и структурах. Не так важно, в каких именно. Первично, какие они люди.
И потому мне и по сей день не стыдно за «Не успеть».
Я отнюдь не утверждаю, что, мол, я прав, а Кабаков не прав. По большому-то счету — правы оба. По большому счету в нашей теплой компании не хватает еще третьего — чтобы сочувственно описал те же коллизии с точки зрения государства. О том, что все его беды — от населяющих его людей. Оно, мол, бедненькое, денно и нощно из сил выбивается, чтобы обеспечить им какой-никакой порядок и достаток (себя при том не забывая, разумеется; а как иначе? — оно о себе не позаботится — так и никто о нем не позаботится, граждане лишь шарахаются, презирают, нос воротят, но при том требуют, требуют, требуют) — и хоть бы слово благодарности, хоть бы изредка кто-то подставил в тяжелую минуту государству плечо… Нет, разве только ножку подставят, подтолкнут при потере равновесия… Ни лаской, ни таской, мол, ни черта от них не добьешься…
В такой позиции тоже есть своя правда.
Правильно демократы не дали мне авансов. Я не оправдал бы их высокого доверия.
Светлой памяти Ивана Антоновича ЕФРЕМОВА, верившего в возможность качественно нового будущего.
Установка Кора Юлла находилась на вершине плоской горы, всего в километре от Тибетской обсерватории Совета Звездоплавания. Высота в четыре тысячи метров не позволяла существовать здесь любой растительности, кроме привезенных из Чернобыля черновато-зеленых безлистных деревьев с загнутыми внутрь, к верхушке, ветвями. Светло-желтая трава клонилась под ветром в долине, а эти обладающие железной упругостью пришельцы чужого мира стояли совершенно неподвижно.
