Демократический двойной стандарт — ничем не лучше любого иного двойного стандарта. Недавно я это почувствовал на себе. Вернее, на собственной статье, в которой нынешних коммуняк вполне от души обозвал упырями — и это прошло без сучка без задоринки, как вещь, сама собою разумеющаяся, прямо в набор; но вот стоило назвать правозащитника Ковалева всего-то лишь «отвратительно наивным» — что тут началось! В стенах редакции уважаемого мною журнала два чрезвычайно уважаемых мною человека унасекомливали меня с двух сторон: и святого-то у меня ничего нет, и не понял-то я в жизни ничего, и фактов-то я не знаю, и, в общем, «меняй формулировку», а то статья слетит. До чего же все это знакомо — еще по застойным временам! Или вот недавно перекинулись парой реплик с одним тоже уважаемым и вполне симпатичным литератором — довольно-таки случайно оказались рядом во время записи довольно-таки дурацкой телепередачи об организующемся сейчас Университете гуманистов. Помянул он, не помню в связи с чем, о странной русской ментальности: в Израиле, дескать, все чин-чинарем, Стена Плача, а в России — Стена Убийц. Ведь Кремлевская стена — это же Стена Убийц! Хе-хе-хе!
Не время и не место было затевать диспут, но подумать-то я успел: а, скажем, захороненный в той же стене Королев? Космонавты погибшие? Что, так уж и убийцы? Не может быть, чтобы человек о них не помнил. Но для него это не важно, несущественно, пренебрежимо. Уж как решил в свое время, что все, кто так или иначе связан с укреплением советской государственности, — убийцы, так теперь и гонит волну, не поступаясь принципами. И ему даже в голову не придет, что, если уж говорить всерьез, те, при ком создавались архитектурные чудеса, от которых осталась теперь одна лишь Стена Плача, были ровно такими же убийцами — потому что создатели государств не убийцами просто не бывают. Такая у них специфическая работа. Это их не оправдывает, разумеется. Но это их уравнивает. А тут равенства нет. И если даже закрадется крамольная мысль, она еще на пороге, еще на уровне подсознания мигом будет парирована вполне животной установкой: «Ваши убийцы — подлецы, а наши убийцы — молодцы!»
Вполне животной — или вполне бандитской. Но, собственно, это одно и то же; животное, снабженное человеческими, от рационального мышления до автоматов Калашникова, средствами к достижению своих животных целей и никаких иных целей не имеющее, всегда кончит тем, что станет бандитом — если только не будет лениться.
Но это к слову.
В общем, когда пришла моя очередь выступать, я, в качестве более востоковеда, чем фантаста, постарался показать, что в условиях демократии западного типа — а других мы на данный момент вроде бы пока не имеем — пытаться взрастить отношение к чему бы то ни было, как к объекту священного уважения, есть дело тщетное. Демократия западного типа есть высшая стадия деидеологизации — когда не я для идеологии, а идеология для меня, не я для Бога, а Бог для меня. Альтернативу демонстрируют только идеократические общества. В частности, идеократические общества Востока.
Что тут понимается под идеократией? Можно кратко охарактеризовать ее как совокупность людей, которые имеют — или им кажется, что имеют, разницы тут нет — некую цель высшего порядка, принципиально отличную от целей, ориентированных исключительно на все более изощренное удовлетворение тех или иных физиологических потребностей. Эта высшая цель является суперавторитетом и суперценностью вне зависимости от того, как она влияет на поступление материальных благ.
Конечно, тут существует постоянная опасность срыва к тоталитаризму. Идеократия всегда чревата тоталитаризмом. Когда суперцель начинает требовать человеческих жертв, когда человек опять-таки становится сырьем прогресса, понимаемого здесь уже не как совершенствование средств, облегчающих животное потребление, а как продвижение к суперцели, к власти приходят и цепляются за нее до последней капли чужой крови упыри.
Но эти две крайности, по всей видимости, есть не более чем правый и левый рельсы, по которым прут локомотивы истории. Они — лишь проявление человеческих метаний между крайностями двух взаимодополняющих и взаимоисключающих инстинктов: видового и индивидуального сохранения. Грустная историческая практика показывает, что те общества, которые обеспечивают меньшую защищенность и меньшую обеспеченность индивидуума, как единое целое куда более обеспечены перспективой, нежели те, которые якобы пекутся о каждом отдельном человеке как об абсолютно самодостаточном объекте. Тоталитаризм есть доведение до чреватого гибелью всего общества абсурда проявление видового инстинкта. Демократия, оберегающая идеалы свободы и прогресса за счет девяти десятых человечества, есть чреватое гибелью всего общества доведение до абсурда инстинкта индивидуального.
