Кошмар начинается с самого утра. Подлетаю с кровати, выхватив из-под подушки нож, и озираюсь по сторонам. Меня разбудил странный звук, источник которого я не успел выяснить.
Раздался настойчивый стук в дверь.
— Джеймс, поднимай свою задницу, — безжизненным тоном произносит Роджерс, стукнув в дверь ногой. — Старк ждет нас к полудню.
Шаги удаляются. Она слышала, что это разбудило меня. Опускаю руки, до сих пор находящиеся в боевой позиции и прячу нож в карман. Я проспал не более трех часов, но чувствую себя не так плохо, как ранее. Все-таки сон — панацея от всех бед.
Замечаю одинокую дверь в противоположной стене — в темноте утром не смотрел в ту сторону. Наверняка это душ, который мне сейчас жизненно необходим. По пути снимаю толстовку, которую я так и не снял, и футболку. Бионика неприятно скрипит — после душа обязательно смажу машинным маслом. Пока стекает холодная вода, стаскиваю с себя остальную одежду. Тело, все еще не отошедшее ото сна, неохотно слушается. Все суставы давно скрипят и иногда настолько болят, что это заставляет меня скручиваться в невероятных позах, чтобы найти ту, в которой боль будет не такой сильной. Я дряхлый старик, запертый в хоть и с виду молодом теле.
Пока принимаю душ, перед глазами все еще встают картины прошлого дня. Слишком многое я натворил, чтобы чувствовать себя, как ни в чем не бывало.
По выходу из душа Роджерс опять тарабанит в дверь.
— Джеймс Бьюкенен Барнс! Если ты сейчас же не вытащить свою задницу из комнаты, я выломаю дверь и надаю по щам! — грозно изрекает она.
— Квартира твоя — дверь сама будешь менять, — почти усмехаюсь я, выходя в комнату.
— Ты! Ты… знаешь, кто ты? — почти перейдя на крик, спрашивает она. — Самая последняя задница!
— Самая последняя кто? — почти рычу я, рывком открывая дверь.
На пару секунд Амелия впадает в транс и впивается взглядом в мой торс. Происходит так каждый раз, когда она видит меня без футболки. В этот раз я не надел ее намеренно — мне слишком жарко.
— Так кто я там? — переспрашиваю я, опираясь на дверной косяк.
— Никто, — шумно выдыхает она и резко разворачивается. — Проехали.
Амелия быстро шагает в сторону кухни, по пути бросив невнятное:
— Завтрак на столе.
Следую за ней, наблюдая за ее скованными движениями. Ей не комфортно находиться со мной в одной комнате. Я с ней полностью солидарен, ведь после того, что я сделал, она полноправно может считать меня дерьмом. Что она, судя по всему, и делает.
Роджерс суетливо наливает чай в кружки, чуть не ошпаривая себя кипятком, и так же скованно садится напротив.
— Тебе сколько? .. — недоговаривает она, опуская глаза. Не привычно видеть ее такой подавленной. Еще хуже становится от осознания того, что вина этого полностью лежит на мне.
— Девяносто один год, — спокойно отвечаю я, стараясь разрядить обстановку. — А сахара две ложки.
Она молча кивает и тянет немного трясущуюся руку к сахарнице. Заглядывая ей в глаза, замечаю темные круги под ее ними. Она плохо спала. Или не спала вовсе.
— Я… подойду, — произносит она, резко вставая со стула и задевая стол. – Ой. Мне нужно работать.
Оставшийся завтрак, состоящий из еще не успевшего остыть омлета (единственное блюдо, которое у нее получается), я доедаю в полной тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов в прихожей. Каждая секунда, отсчитываемая стрелкой, отдается в моей голове как грозный набат. Хочется разорвать себе кожу и обернуться ею, только бы не слышать этих раздражающих звуков. Сдавливаю череп с такой силой, что, кажется, слышу, как хрустят кости.
Резко встаю и, выйдя в коридор, снимаю со стены этот чертов источник звуков. Верчу в руках незатейливые круглые часы, и со всей силы швыряю их на пол. Куски фиолетовой пластмассы разлетаются по всему помещению, пружины и винты ускользают под шкаф и стол.
— Что проис…? — кричит Амелия и, заметив, что произошло, ошарашено смотрит на обломки.
— Они громко тикали, — отвечаю я прежде, чем она успеет что-то сказать.
— Это же… — пауза. Девушка поднимает с пола самый крупный осколок и вертит его в руках.
— Это всего лишь часы, — изрекаю я, хоть умом и понимаю, что поддался порыву ярости.
— Да, — тихо отвечает она. Окидывает взглядом коридор и тяжело вздыхает. — Конечно. Я уберу, — пауза. — Собирайся. Через пятнадцать минут мы выходим.
Я молча киваю и скрываюсь в комнате. Слышно, как Роджерс метет веником пол. Кажется, эти часы значили для нее гораздо больше, чем просто предмет, показывающий время. А я разбил его. Можно сказать, уничтожил у нее на глазах. Я уничтожаю все, что ей дорого.
Через десять минут мы с молчаливой Лией обуваемся в прихожей. Это стало уже традицией — молчаливо покидать дом.
— Взяла вирус? — спрашиваю я, смотря на натягивающую на ногу кроссовок Роджерс.
— Флешку – да, — отвечает она и разгибается. — Вирус я взять никак не могу — он не материален.
Я шумно выдыхаю. Даже в подавленном состоянии Амелия не перестает быть собой.
— Фьюри выделил нам машину, — произносит она, выдыхая облачко пара и указывает на припаркованный у дома Форд.
