– Фашиста и тупого отморозка?
Иван усмехнулся.
– Нет, Андрей. Боевого товарища и… диггера. Так придешь?
Убер склонил лысую, начинавшую уже обрастать серым жестким волосом, голову и хмыкнул. Посмотрел на Ивана веселыми темными глазами.
– А если приду? – Убер передернул рукоять взвода – лязг! Рукоять вернулась на место. Готово. – Не раскаешься?
– Раскаюсь, конечно. Но буду ждать, – сказал Иван. Открыл затвор калаша – патрона не было. Вот всегда так. Он достал запасной рожок, выщелкал на ладонь – и тут всего два патрона. Вставил обратно в рожок. Посмотрел на Убера. – Споем, что ли?
– Зачем? – Уберфюрер положил пулемет на подоконник.
Патроны кончились. За стенами здания, на улице, Иван слышал шаги подступающих тварей-гончих и тяжелую, как сон в духоте, поступь Блокадника.
– Да так, – Иван улыбнулся. Вынул из кармана куртки гранату, положил справа от себя. Нож слева. – Видел я один фильм… Мол, там у друзей кончились патроны, и один сказал: если петь песню, враг испугается. И отступит.
Уберфюрер хмыкнул. Взял двустволку и вставил в нее последний патрон. Щелкнули курки.
– Думаешь, враги поверят и испугаются? – сказал скинхед. – Я тоже видел этот фильм.
– Не думаю. Но попробовать-то можно?
Тишина.
– Споем, товарищ боевой… о славе Ленинграда… – негромко запел, почти заговорил Уберфюрер.
– Слова о доблести его… – подхватил Иван.
– …не первый век звучат.
– Отцы вставали за него, ревела канонада…
– По счету три, – сказал Иван негромко, Убер кивнул, продолжая петь.
– И отстояли город мой… – Иван высунулся из-за подоконника и швырнул последнюю гранату в наступающих монстров. – Священный Ле… – Финита. – …нинград.
БУМММ.
Уберфюрер посмотрел на Ивана. Тот кивнул: пошли.
– Живи, великий город, священный воин-город, – они встали и пошли.
Выбежали из парадной. Иван разрядил калаш в бегунца. Тварь отбросило назад. Иван догнал и ударил прикладом. Еще. И еще. Брызги водянистой, чужой крови…
За спиной грохнула двустволка. Мат Уберфюрера, звуки ударов тупым предметом в мясо.
Иван повернулся. Уберфюрер отбросил сломанную двустволку в сторону, кивнул.
Они пошли.
Улицы священного города смотрели на потомков с одобрением.
– Уходи, – велел Уберфюрер. Вынул гранату.
Прямо напротив скинхеда встала здоровенная псина-овчарка с мутными, словно подернутыми туманом глазами. Зарычала.
– А ты? – спросил Иван.
В его калаше патронов тоже не осталось.
– У тебя свои дела, у меня свои. Иди к своей невесте. Иди, я догоню. – Уберфюрер поднял свободную руку, прощаясь. – Счастливо там.
Собака наконец решилась и прыгнула. Убер махнул рукой…
Шмяк. Визг.
Уберфюрер, держа гранату, как биту, в два прыжка оказался рядом с упавшей собакой, размахнулся. Н-на! Опустил гранату. Еще раз поднял. Н-на.
Он бил методично, с оттягом. Поднялся, забрызганный кровью.
Вздохнул полной грудью.
Наверху дышалось хорошо. Просто замечательно дышалось.
– Человек – вершина эволюции! – крикнул Убер. – Что, сволочи, не знали? От Москвы до самых до окраин, с южных гор до северных морей… человек проходит как хозяин… – красный скинхед шагал размашисто, свободно. – Необъятной родины своей…
За спиной гулкие шаги и – клекот зараженного воздуха, вырывающегося из зловонных легких.
Убер замер. Наклонил голову. Какая все-таки интересная штука жизнь.
Только ты успеешь решить, что ты и есть вершина пищевой цепочки, как появляются желающие это оспорить.
Уберфюрер повернулся и пошел на тварь, с окровавленной гранатой на длинной ручке – эркагэшка, противотанковая. Сейчас будет веселье.
– Ты, сука, – сказал он, накручивая себя. – Ты, сука, даже не понял, с кем связался. Ну, давай! Давай, сука! Ты, блин, со скинами связался, понял?!
Серая морда медленно выдохнула. Медленно повернулась.
– Мне тебя даже жаль, – сказал Убер. – Честно.
Стук катков дрезины. Тарахтение мотора. Через мгновение из тумана выступил серый город.
Питер.
Земля холодной воды.
И холодной земли.
Холодной земли.
Холодной земли.
– Вы продолжаете утверждать, что были на Ленинградской атомной станции?
Слепящий свет бил в заклеенные прозрачной пленкой веки. Иван замотал головой, но уйти от этого света было некуда.
– Да.
– Вы утверждаете, что на поверхности возможна жизнь? – продолжал тот же голос. Свет бил и бил. Иван задергался. Веревки не пускали. Нет, не веревки. Тоже скотч.
Иван дернулся. Мокрые руки скользили. Бесполезно, скотч растянуть нельзя, это не веревка.
Какая прекрасная вещь эта клейкая лента, да?
– Нет.
– Но на ЛАЭС есть люди?
«Но все-таки он мой сын». Федор Бахметьев.
– Да.
Через несколько дней Иван на вопрос: «Вы были на ЛАЭС?» – ответил «нет», и его выпустили.
Даже выдали документы, одежду и патронов на первое время.
Иван стоял на платформе и не знал, что делать дальше. Вокруг стучали механизмы и ходили люди. Пахло горячим металлом. Техноложка, понял он.
– Ваня? – окликнули его сзади. – Как вы?
Иван повернулся. Перед ним был профессор Водяник – собственной персоной.
Проф отвел его к себе в каморку и накормил.
– Теперь рассказывайте, – велел он.
Иван пожал плечами и рассказал ему все. Просто факты. Как, кто, когда и за что.
