Когда Убер закончил, установилось молчание. Иван даже не сразу понял, где находится. Он все еще видел это поле, эти гиеньи глаза (хотя гиен он никогда их не видел, кажется) в темноте, в лунном свете.
Да, пятнать имена мертвецов – это чисто человеческое увлечение. Звери честнее.
Твари наверху честнее, чем Сазонов.
Всяко, подумал Иван.
– Помолимся, братие!
В темноте опять звучал этот голос. Да что такое?! Даже поспать не дают! Иван заерзал, перевернулся на другой бок, попытался натянуть куртку поплотнее. Блин, холод от пола собачий просто.
– Нет ада ни на земле, ни в небесах, – продолжал голос. – И нет рая. Осталось одно чистилище, где душам вечно скитаться, не зная покоя и радости. И называется оно: метро. Аминь.
– Аминь, – согласился хор.
– Грядет время, братья. Зверь все ближе! Ближе! Ближе!
Какой к чертям зверь? – Иван понял, что темнота мешает ему сосредоточиться, перестать перескакивать с мысли на мысль. Соберись, велел он себе. Надо отсюда выбираться к чертовой матери…
Но сил собраться не было.
Когда голоса на мгновение умолкли, он провалился в сон.
– Вы знаете, я вдруг понял… Щелчок, – профессор помедлил. – Он действительно сказал «щелчок»?
– Кто сказал? – Иван поднял голову, он сидел, прислонившись к решетке.
– Наш тюремщик. Игнат, кажется…
– Да, он сказал «щелчок» или ответить на щелчок – и что из этого? – вступил Уберфюрер.
– А то, что это означает… Он играл в ЧГК!
– Серьезно? – удивление в голосе Уберфюрера. – Ваш коллега?
– Что такое «чэгэка»? – спросил Иван.
– «Что? Где? Когда?». Игра такая была, интеллектуальная. Это наш профессиональный жаргон. «Щелчок» – взятие вопроса влет. Или когда версия «щелкает» – то есть, очень красиво подходит к вопросу. Понимаете?
– Нет, – сказал Уберфюрер. – А, черт. Понимаю. И что дальше?
План составился совершенно фантастический. По словами Водяника, ЧГК – это невероятный драйв, приток адреналина. Фактически наркотик. Тот, кто когда-либо играл, этого никогда не забудет. Идея профессора состояла в том, чтобы снова подсадить тюремщика на этот наркотик, а потом по просить о помощи. В общем, раскрутить.
– Ну-ну, – сказал Уберфюрер, выслушав. – Фигня какая-то, я вам говорю. Давай, действуйте, а я посмотрю. Только ни фига у вас не выйдет.
– Спасибо за оптимизм, – съязвил Водяник.
– Да не за что.
В следующий обход они начали забрасывать крючок. Когда шаркающие шаги оказались совсем рядом, Иван повысил голос:
– Моя очередь! В общем, так: выйти на поверхность из метро можно не только через шахту эскалаторов, но и через
Напряженное молчание. Игнат продолжал обход. Звяканье миски…
– Ну, что, Проф? Сдаетесь?
Бульканье воды. Скрежет железной кружки по бетонному полу.
– Э-э… Может быть, хмм… предположу, что это… скажем, пожарная лестница?
Снова шаги.
– Нет. Внимание, правильный ответ. – Иван выдержал паузу. – Это… вентиляционная шахта! ВШ, короче. В Москве они короткие, двадцать – тридцать метров, а в Петербурге от пятидесяти метров и глубже. И еще там лестницы обычно сгнили… – добавил Иван для красочности. Впрочем, так оно и есть. – На фиг сгнили.
Про различие между московским метро и питерским Иван знал от Косолапого. А вопрос они составляли вместе с профессором. А потом Иван учил его наизусть, чтобы не сбиться в ответственный момент.
Тюремщик подошел уже совсем близко. Шаги…
– Мда. Источник, как я правильно понимаю: личный опыт автора вопроса? – язвительно заметил Водяник.
Шаги резко остановились. Долгая пауза.
– Что ты сказал? – произнес Игнат.
– Это вы мне? – уточнил профессор.
– Ага.
– Во-первых: «вы сказали», – холодно поправил Водяник. – А во-вторых, я говорю: вопрос кривой совершенно. Как такой брать?
– Значит… – Пауза. – Вы здесь играете?
Рыбка заглотила крючок.
