– Свой непальский нож кукри. Вернее, куда он делся. Был там у бордюрщиков один тип… – Убер криво усмехнулся, замолчал. Лег на койку лицом вниз. – Впрочем, это личное. – Он высунул из подушки один глаз, попросил: – Когда вас будут кастрировать, разбудите меня ужасными криками, хорошо?
– Заметано, – сказал Иван.
Только Иван начал задремывать, дверь открылась. На пороге стоял высокий человек (кастрат, мысленно поправился Иван, словно это отменяло человеческую природу пришедшего). У него были тонкие черты лица, очень гладкая бледная кожа. Глаза ярко-зеленые. Не знал, что так бывает, подумал Иван. Настолько зеленый цвет.
– Иван Сергеевич, – обратился высокий кастрат к нему. Диггер вздрогнул от звука его голоса – высокого, хрупкого, какого-то отстраненного.
– Да, это я.
– Меня зовут Марио Ланца, – сказал высокий кастрат. – Я должен поговорить с вами…
– О чем? – Иван встал, расправил плечи.
– О вашем отце, Иван Сергеевич. О вашем настоящем отце.
Они поднялись на платформу. Праздник у них тут, что ли? – удивился Иван. Кастраты суетились, бегали. Крик стоял, как на Садовой-Сенной, а там народу раз в десять больше, чем здесь.
Нет, все-таки в них много бабского.
Они прошли в служебное помещение у торца платформы, стены были выкрашены в пастельный спокойный цвет, все чисто и аккуратно.
– Я должен кое-что у вас узнать, – сказал Ланца, когда они сели.
Иван поднял брови. На следователя Ланца походил меньше всего.
– Именно вы?
– У меня уникальная память, – сказал Ланца. – Возможно, вы слышали когда-нибудь, что некоторые люди помнят свое рождение. Писатель Лев Толстой, если вам это имя что-то говорит, помнил до мелочей, как его маленького крестили… Я же помню все. От и до. Свойство моей памяти. Вы не способны что-то запомнить, я не способен забыть даже самые жуткие подробности. Я – простите за высокий штиль – ходячая память моего поколения… К тому же, – он усмехнулся, – какое совпадение: кастрированная. Что, по мнению наших предков, является доказательством моей беспристрастности.
– Вы беспристрастны? – спросил Иван.
Ланца усмехнулся.
– Думаю, нет. До Катастрофы высказывалась теория, что работа человеческой памяти напрямую связана с эмоциями. Чувство, впечатление – необходимый ингредиент для запоминания. Может быть, и так. Лично я вполне эмоционален. К счастью для вас.
Иван хмыкнул. Это еще надо посмотреть, к счастью или к несчастью.
– Поэтому вы со мной и говорите?
– Совет попросил меня определить, те ли вы, за кого себя выдаете…
– Почему вас?
– Во-первых, потому, что у меня уникальная память.
– А во-вторых?
Ланца улыбнулся тонкими губами.
– Во-вторых, я лично встречался с Саддамом Великим.
Иван вздернул брови.
– И что из того? При чем тут мы и Саддам?
Молчание.
Иван слышал, как в углу жужжит муха, садится и вновь взлетает со стены комнаты.
– Мы подозреваем, что один из вас – сын Саддама.
Молчание. Иван посмотрел влево, вправо. Нет, он в комнате был один. Кроме Ланцы. И мухи.
– То есть, я?
– Очень возможно.
Иван попытался справиться со свалившейся на него известностью. Голова кружилась. Правда, скорее всего, от голода.
– И что дальше? Меня… кастрируют?
Марио Ланца улыбнулся.
– А вы этого хотите?
Ивана передернуло.
– Да как-то не очень, знаете, – сказал он. – Ты не обижайся, Марио, но мне мужчиной быть гораздо привычней. И лучше. Но вы же, наверное, хотите ему отомстить?
– Саддаму Кровавому? – тонкие брови Ланцы изогнулись. – Отомстить? Кажется, вы не понимаете, Иван. – Кастрат смотрел на диггера с улыбкой. – Мы ему, наоборот, очень обязаны.
Иван поскреб ногтями небритый подбородок.
– Вы серьезно?
– Абсолютно.
Раздался звон колокола – резкий, но мелодичный. Марио встрепенулся.
– Пойдемте, праздник сейчас начнется.
Необычайно широкоплечий, огромный кастрат с ладонями, как совковые лопаты, вышел в женском платье на середину платформы, накрашенный, и – запел удивительно женственным голосом. Голос переливался, переливался. Нота тянулась. Когда же у него дыхание наконец кончится? Иван уже перестал удивляться.
– Ария из оперы «Тоска» Пуччини, – пояснил Ланца шепотом.
– Что тоска, это точно сказано, – пробормотал Уберфюрер и зевнул в очередной раз. Иван начал опасаться, что скинхед в конце концов свернет себе челюсть. Ланца спрятал улыбку.
Между тем праздник продолжался.
От переливов высоких голосов – таких высоких, что даже слов нельзя было разобрать, а если можно – то слова были явно не русские, Иван устал в первые десять минут празднества. И целый час после он уже держался на силе воле. Черт возьми! Видимо, нужно быть очень большим фанатом оперного пения, чтобы жить здесь. Станция Ангелов – ладно, пусть так. Но лучше бы эти ангелы молчали. Или хотя бы пели что-нибудь более понятное.
Старейшины кастратов тоже выступали. Но наконец, даже эта пытка подошла к концу.
– Пойдемте, – шепнул Ланца, тронул Иван за плечо. Они встали и направились к столу старейшин.
– Иван Горелов, сын Саддама Великого, – представил его Марио Ланца.
Иван неловко кивнул.
– Здравствуйте.
