Написано в даунтаунском бачелоре. Ассистировал Майк Левин. В 1998 я пригласил привановскую публику к поэтическому соревнованию по переводу этой песни, но не получил участников. Публиковалось, кроме того, в Лавке Языков Макса Немцова. Там меня нашла Катерина Савостьянова, продвинувшая другие переводы. Со временем внесены небольшие коррективы. Оригинал записан с исполнения Гребенщикова.
К мысу радости, к скалам печали,
К островам ли сиреневых птиц.
Все равно, где бы мы ни причалили,
Не поднять нам усталых ресниц.
В мутном стеклышке иллюминатора
Проплывут золотые сады,
Солнце тропиков, пальмы экватора,
Голубые полярные льды.
Все равно, где бы мы ни причалили,
К островам ли сиреневых птиц,
К мысу радости, к скалам печали,
Не поднять нам усталых ресниц.
АлександрВертинский.
To the cape of joy, to the rocks of sorrow,
To the islands of lavender light,
All the same where we finally shore,
We can’t raise our weary sight.
In the blurred glass of illuminator
Golden gardens will slowly pass,
Sun of tropics, palms of equator,
Azure mountains of polar ice..
All the same where we finally shore,
To the islands of lavender light,
To the cape of joy, to the rocks of sorrow,
We can’t raise our weary sight.
Translated by Boris Garbuzov, 1998.
Текст частично вдохновлен находящимся тогда рядом Шепардом, Виктором Чабановским, показавший мне материалы «Лимонов против Жириновского.
Возвращаюсь к тем же темам и лицам, да простят меня последние, деятели разных жанров, может никогда не интересовавшиеся друг другом. Я к тому же толком не знаю их биографий. Это только художественные символы, которым я поневоле подражаю. Гребенщиков носит в рюкзаке сына, укладывает спать в кроватку и спрашивает: «Почитать книжечку или не стоит»? Как приятно здесь осознавать свое сходство! Лимонов, в отличие от него, стареет с отчаянием, завидуя застреленному Леннону. Здесь моя поддержка тезиса зеленой травки, продолжения жизни в детях. Поинт Лимонова в эксгибиционизме, в крике перед смертью. Часто и мне кажется, что кроме этого ничего в творчестве не может быть. Оба из отряда непокорных, не желающих быть записанными в господа писатели. Но Лимонов не укладывается в рамки педераста, желающего выделиться любой ценой. На его фоне Гребенщиков – тот же узник эстетической фразы. Его бунт не так индивидуален – лишь оппозиция богемного ленинградского рок-клуба, хоть он и выше всего этого сборища хвастунов-наркоманов. С другой стороны, эта приверженность родному болоту мне симпатична в плане не раз уже выражаемого мною уважения к людям, продолжающим добиваться успеха на родине в противоположность моей или лимоновской эмиграционно-велферной эскападе. Да и не бунт это вовсе. И правильно. «Я человек, – отвечал он еще в 1980 в Харькове на вопрос о связи с «Трубным Зовом», – и поэтому не побегу не туда и не буду призывать не к тому». Хотя это могло быть в достаточной мере лишь делом случая, что Лимонова занесло в эмиграцию, из которой он до конца не вылазит по сей день, он строит свое. Я на одиночестве и сформировался как одиночка. Берусь утверждать, что его нынешняя ассоциация с русскими фашистами так же временна, своей среды он определенно не сложил. Противоречие полной свободы мысли, на съедение которой он не жалеет отдать и самого себя, с навязчивыми ранними символическими призывами к вандализму в дорогих магазинах, нашедших дальнейшее воплощение в революционных рубриках «Лимонки», не будет примирено никогда. В конце концов, мне трудно представить Гребенщикова, говорящего о собирании отбросов и физическом одиночестве. Чья в том сила и чья слабость?
Борис Гарбузов, 11 декабря 1998 года, Ванкувер.
Текст навеян цитируемой в конце песней Сектора Газа. Написано в даунтаунском бечелоре.
