— Тогда я вам тем более благодарен, что зашли. Я вчера говорил с Эдвардом Коттерстоуком об этих последних обвинениях. Он не сдвинулся ни на дюйм. Даже вышел из себя, когда я рассказал ему о последней выходке его сестры. И сказал странную вещь: на худой конец, у него есть нечто такое, что уничтожит Изабель.
— Что он имел в виду?
— Бог его знает. Он сказал это в злобе и отказался объяснять. Сказал лишь, что это не имеет отношения к данному делу, и быстро сменил тему.
— А Изабель как-то говорила, что ее брат совершил страшные вещи. Может быть, из-за этого они так и ненавидят друг друга?
— Не знаю, — сказал Коулсвин и покачал головой.
— Помните старика-слугу, который встревожился их поведением на инспекции? Он по-прежнему присматривает за домом?
— Да. Но, мастер Шардлейк, вам лучше последовать совету вашего казначея и оставить это дело.
— Я все равно не останусь в стороне, если в суде примут эти обвинения. Названо мое имя.
— Но вы же не радикальный реформатор — вам нечего бояться.
— А вам? — напрямик спросил я.
Филип не ответил, и я продолжил:
— Изабель Слэннинг раздует скандал, какой только сможет. А что, если она на суде попросит вас через Дирика поклясться, что месса преображает хлеб и вино в тело и кровь Христовы?
— Сомневаюсь, что суд такое позволит.
— А если?
Коулсвин закусил губу.
— Не уверен, что смогу это сделать.
— Вот этого я и боялся, — тихо сказал я. — Прошу вас подумать хорошенько, Филип. Это будет признанием в ереси. Подумайте, что станет не только с вами, но и с вашей женой и детьми. Со всеми, кто с вами связан. Даже со мной.
Лицо моего собеседника напряглось.
— Думаете, я уже не размышлял об этом, не мучился этим? Я постоянно молюсь, пытаясь понять для себя Божий промысел!
Я посмотрел на его честное встревоженное лицо и понял, что Филип Коулсвин, несмотря на все свои достоинства, может поставить под угрозу других, чтобы спасти — как он думает — свою душу. И тихо проговорил:
— Подумайте также, чем Божий промысел может обернуться для нас остальных.
Ни в тот день, ни в следующий от Стайса ничего не было. Вечером должен был состояться праздник по случаю дня рождения Джорджа. Погода переменилась, похолодало, и с запада набежали тучи. Фермерам пригодился бы дождь для урожая, но я знал, что Тамасин хочет пораньше провести вечеринку в саду.
Я пришел в начале пятого. Было по-прежнему сухо, но небо помаленьку нахмуривалось. Маленький домик выглядел безукоризненно. Стол в гостиной был накрыт белой скатертью, на которой стояли сплюснутые с боков графины с пивом, среди которых я увидел и несколько графинов с вином. Вокруг были расставлены оловянные кружки, а в ухоженном садике был установлен другой стол со сластями. Человек пятнадцать, мужчин и женщин, в основном за тридцать, все в лучших нарядах, стояли и разговаривали — это были соседи Бараков, а также клерки и стряпчие из Линкольнс-Инн с женами. К несчастью, родственников не было, поскольку отец Тамасин бросил ее еще в детстве, а мать умерла. Мне вспомнился рассказ Джека про свою встречу с матерью на улице — сам он больше об этом не вспоминал. А затем я увидел Гая — он стоял несколько в стороне с кружкой пива.
Барак и Джейн Маррис ждали еще гостей, разнося туда-сюда графины и следя, чтобы кружки оставались полными. Хозяин дома явно чувствовал себя немного неловко в такой непривычной роли. Тамасин держала на руках Джорджа в белой рубашечке и чепчике, показывая его гостям, чтобы те подходили и восхищались. Николас тоже был здесь в своем самом ярком камзоле, привлекая внимание некоторых гостей своими поблекшими синяками. Миссис Барак надела свое лучшее платье из желтого шелка. Я налил себе кружку пива и отошел в сторонку. Тамасин улыбнулась мне и протянула руку.
— Мастер Шардлейк, — чопорно обратилась она ко мне, — спасибо, что пришли. — Друзья мои, — произнесла она с гордостью, — это начальник моего мужа, сержант королевского суда!
Я покраснел, когда все посмотрели на меня. Как я ни любил Тамасин, налет снобизма в ее натуре иногда смущал меня. У нее за спиной я увидел, как Барак подтолкнул Николаса и подмигнул мне. Я склонился над Джорджем, который уставился на меня бессмысленными глазенками.
— С днем рождения, малыш! — коснулся я его пухлой щечки.
— Спасибо, что пришли, — тихо повторила Тамасин, — и за то, что сделали для нас за все эти годы.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я. — Лучше?
— В добром здравии и настроении. — Оглядев комнату, хозяйка дома удовлетворенно улыбнулась. — Наша вечеринка проходит хорошо.
Я ощутил укол совести при мысли, как мы с Джеком обманываем ее, и сказал:
— Мне нужно поговорить с Гаем, он остался в одиночестве.
— Хорошая мысль.
Я подошел к своему старому другу.
— Что, Мэтью? — нейтрально спросил он.
— Тамасин говорит, что ей лучше.
— Да, все идет так, как должно. А как у тебя дела? — Врач пристально посмотрел мне в глаза.
— Неплохо.
— Рука у Джека заживает. Как и рана на груди у юноши. Оба избежали заражения.
— Я знаю.
И тут Малтон тихо спросил:
— А это дело, в котором их ранили, как оно — разрешилось?
Я замялся. Мне не хотелось врать еще и ему.
