Оставшееся до вечера время я не работал. Послав Николаса с письмом, я вышел из конторы и сел на скамейку в тени под старым буком, изредка кивая проходящим коллегам. Никто, слава богу, не знал, что я во второй раз угодил в Тауэр, хотя, несомненно, это известие скоро распространится, как обычно бывает. В изнеможении я закрыл глаза и задремал, но через некоторое время услышал, как что-то упало на скамейку рядом со мной. Открыв глаза, я увидел лист — сухой и пожелтевший. Скоро осень.
Я обернулся, услышав, как кто-то зовет меня. Ко мне бежал Скелли. Я встал. Для ответа из Хэмптон-Корта было еще рано.
— К вам пришел мастер Коулсвин, сэр, — сказал Джон, приблизившись. — Он очень взволнован.
— Сейчас приду, — вздохнул я.
— Я думал, вы больше не представляете интересы миссис Слэннинг, сэр. Думал, ваше участие в этом деле закончено.
— А я все думаю, закончится ли оно когда-нибудь! — с чувством ответил я.
Но я ошибался. Оно закончилось — и навсегда.
Филип ждал меня в конторе. Он выглядел осунувшимся.
— Что случилось? — спросил я, еле дыша. — Новые обвинения?..
Я даже не понял, покачал ли мой посетитель головой, или он просто весь дрожал.
— Нет, не то. — Филип с трудом глотнул. — Эдвард Коттерстоук умер.
Я вспомнил безысходную фигуру, сидевшую в лодке сегодня утром. Эдвард не был молод, а последние несколько дней перевернули для него мир вверх дном.
— Каким образом? — уточнил я.
Коулсвин глубоко вздохнул и зарыдал. Он поднес ко рту сжатый кулак, пытаясь взять себя в руки.
— Покончил с собой. Я отвел его домой, покормил и положил на кровать, так как он, казалось, был при последнем издыхании. Наверное, он взял на кухне нож. Острый. — Мой коллега содрогнулся, и вся его приземистая фигура затряслась. — Два часа назад я зашел посмотреть, как там Коттерстоук, а он уже перерезал себе горло, от уха до уха. Должно быть, это потребовало немалой силы характера. — Он покачал головой. — Все было в крови, но это не самое страшное. Душа, его душа! Он страшно мучился, но такой грех… — Коулсвин снова безнадежно покачал головой.
Я вспомнил слова Коттерстоука в лодке, что признание в убийстве отчима принесет страшное бесчестье его семье. И тогда он сказал, что знает, что делать.
— Он чувствовал, что заслужил смерти за свое преступление, и все равно считал себя проклятым. Он не хотел причинять страданий семье, — сказал я.
Филип страшно рассмеялся:
— Можно подумать, теперь они не будут страдать!
Я тихо ответил:
— Самоубийство — ужасное бесчестье, но не такое, как убийство. Его семья не увидит его повешенным, и его имущество не перейдет королю.
— Мог быть какой-то другой путь, мы могли бы поговорить об этом, посоветоваться с викарием… Это безумие.
— После того, что с ним случилось, любой может потерять рассудок. Возможно, Бог учтет это.
Ответ из Хэмптон-Корта пришел, когда я уже собирался лечь спать. Его принес Мартин, лицо которого, как всегда, скрывалось за маской бесстрастия. У себя в комнате я тщательно осмотрел печать королевы, проверил, не повреждена ли она, и лишь после этого развернул письмо. Оно было от лорда Парра.
