На него тут же зашикали. Старик воспользовался заминкой и набил трубку.
— А потом… дальше? — заторопили его, недовольные задержкой.
— Дальше? Дальше душа в пятки ушла. Гляжу, за теми четырьмя еще с десяток машин показалось. За то, что движению войск помешал, могут и расстрелять. Очень просто. И никому не пожалуешься. Не успел я даже красноармейскую книжку и документы на лошадей достать, полковник обернулся к стоявшему рядом лейтенанту и рявкнул: «Арестовать!» Но тут вышел из машины еще один и сказал: «Отставить!» Два солдата уже схватили было меня с двух сторон, но сразу, будто змея их ужалила, отдернули руки и отскочили. Меня холодный пот прошиб: какой-то очень большой начальник. «Виноват, говорю, товарищ генерал». А он усмехнулся строго и поправил: «Маршал».
— Ух ты! — крикнули оттуда, где сидели мальчишки. — Сам Жуков, что ли?
— Сам. Я его не сразу, но узнал. В газетах портрет видел.
— Ну, врет старик! Жуков! И глазом не моргнет! — рассмеялся кто-то.
— Ты вот что скажи, — крикнул другой, — я три года на передовой был, а не то что Жукова или другого какого маршала, и генерала-то раза два всего видел.
— Эй, не шумите-ка! У вас так было, а у Саляха-агая этак вышло.
Старик, будто и не слышал, сунул трубку в карман гимнастерки и стал рассказывать дальше.
— Нет, бушевать не стал, расспросил, в чем дело. Я уже очнулся, что и как — все толком объяснил. Маршал постоял, подумал и… достал из кармана золотой портсигар.
Старик помолчал, и все молчали, каждый вдруг увидел этот портсигар перед собой.
— Большой портсигар, красивый.
Гул всплеснулся над ночным двором:
— Я же говорю: врет старик!
— Ай-хай, а не ошибаешься, Саляхетдин-агай? Больно нравом зол да крут, говорят про маршала Жукова, — засомневался еще один фронтовик.
— Говорю же — заливает!
Старик, кажется, немного обиделся.
— Что я, у Жукова воевал и Жукова не знаю? — строго сказал он. — Крут! Много вы понимаете.
— Не слушай ты их, рассказывай! — сказала одна женщина.
— Рассказывать, говоришь… А на чем я остановился?
— Маршал портсигар открыл.
— Да, щелкнул портсигаром и мне протягивает: закури. А я стою ни жив ни мертв, где уж сказать, что не курю!. Рука онемела, а сам не знаю, шутит или нет. Он увидел это и говорит: «Бери, бери». Ну, пронесло, думаю, протянул руку и сам не заметил, как брякнул: «Спасибо, товарищ маршал! Раз такое дело, возьму две». Те, кто вокруг стоял, как от полыни поморщились, один даже тихонько сказал: «Вот нахал». Маршал улыбнулся: «Про запас? Что, не выдают табаку?» Не успел я ответить, а он: «Лейтенант, пачку папирос солдату!» — «Спасибо, говорю, не надо, я вторую для товарища взял». Но лейтенант, малый проворный, улыбается во весь рот, пачку мне сует. Закурил я от зажигалки маршала, он тоже закурил. Покурили, он и говорит: «Ладно, прощай, старик. Больше у маршала на дороге не вставай, время сейчас горячее. А за службу спасибо». Вот так. Машины покатили дальше, а я так и остался с открытым ртом.
— Афарин, ровесник! С самим Жуковым разговаривал, а? — восхитились старики.
Фронтовики только посмеивались. Уж они-то о многом могли спросить старика: куда потом делся самолет, неужели такой важный мост не охраняли зенитки, и чего это маршал в самую бомбежку въехал на мост, и на каком языке они с маршалом так свободно разговаривали — на русском или на башкирском?
— С тех пор и куришь?
— А как же, подарок маршала, небось не выбросишь. Правда, пачку мы с ребятами еще до вечера искурили. И перешли на махорку.
— А кони-то, кони? Что с ними стало?
— Собрали их снова, даже одна из тех лошадей приплыла, другая, видать, расшиблась, и сдали, куда было приказано. А там! Тысячи голов! В эшелоны грузят и домой отправляют — колхозам.
— Эх, нам бы хоть пять-шесть! — мечтательно сказал мальчишеский голос.
— Нам вряд ли, сынок. По Украине и Белоруссии один пепел летает. Там поднимать нужно.
Женщины завздыхали:
— Сколько же еще будут тянуться эти муки?
— Неужто и теперь не заживем по-человечески?
— Нелегко будет, опять терпеть придется. Ничего, сношеньки, главное сделали, — сказал старик Салях, достал из кармана сигареты, раздал мужчинам. — Покурите, может, понравится. Немецкие.
— Не из Берлина, случаем?
— Оттуда, можно сказать. Мне не по нутру — больно пресные.
Мечтавший о лошадях мальчишка вскочил:
— Ты и в Берлине был, дедушка? Большой он? С Уфу, наверное?
— Вот еще, куда конь с копытом… — Кто-то из мужчин, дернув за штаны, посадил его на траву. — Тут взрослые разговаривают… — и закашлялся. — Тьфу, к горлу липнет!
Мальчишка не сдавался.
— Интересно же! Прошлой осенью лес туда возили — ох и большая Уфа, удивился я!..
— Если удивился — поставь рядом еще десять таких, как Уфа, вот и будет Берлин.
— Ну-у… Неужто и Москвы больше?
— Нет, больше Москвы на свете города нет, но и Берлин, пожалуй, немногим уступит. Огромный! На машине едешь-едешь, а конца-краю не видать, устанешь даже. Правда, разрушен здорово, мало что уцелело.
— Впору им, — отрезал из темноты женский голос.
— Верно! И весь ихний народ надо было с земли стереть — за их зверство и за наши муки! — поддержала другая женщина.
