Наконец они с Гвидо остались вдвоем. Дверь была заперта. И они занялись любовью, признавшись друг другу, что слегка удивлены силе собственного желания.
Потом Гвидо заснул, а Тонио лежал с открытыми глазами, как будто не хотел, чтобы эта ночь кончилась.
Наконец выложенный мозаикой пол исчертило пыльными полосами зимнее солнце. В полном одиночестве бродил Тонио взад и вперед по просторным неприбранным комнатам, периодически останавливая взгляд на высокой, в его рост, куче подарков и писем, наваленных на круглом мраморном столе.
Он отставил в сторону вино и попросил крепкого кофе.
Принеся себе кресло, начал проглядывать хрустящие, разукрашенные листы пергамента, пытаясь убедить самого себя, что ничего конкретного не ищет и просто делает то, что должен сделать. Но что-то он все-таки искал.
О, повсюду встречались ему венецианские имена! С замершим сердцем прочел он приветствия тети Катрины, поняв, что, вопреки своему обещанию, она тоже была здесь. Что ж, он не будет с нею встречаться. Потому что сейчас он слишком счастлив для этого. И семейство Леммо тоже присутствовало среди зрителей, и кое-кто еще из Лизани, и десятки других людей, кого он едва знал.
Так значит, весь мир был свидетелем того, как, переодетый в женский маскарадный костюм, он издавал звуки, присущие только богам и детям. Словно вернулись прежние кошмары, прежние унижения, столь же непостижимые, как его самые ужасные сны.
Он сделал глубокий глоток обжигающего, ароматного кофе.
Пробежал глазами горсть записочек со словами высочайшего восхищения, и тут же в его памяти всплыли самые интересные моменты прошедшего спектакля. Откинувшись в кресле и прижав к губам край одного из писем, он вдруг подумал, что в этот самый час аббаты уже собираются, наверно, в кофейнях и, как и он, предаются воспоминаниям о тех же моментах.
А еще там были приглашения всех сортов. Два от русских аристократов, одно от баварского, еще одно от влиятельного герцога. А в нескольких его звали на поздние ужины после представления, и эти приглашения заинтересовали его больше других.
Он подумал о Раффаэле ди Стефано и о том, сколько времени понадобится ему, чтобы одеться и добраться до дома графа. Раффаэле уже спит, в комнате так тепло... И вдруг сон стал накатывать на Тонио ласковой, мягкой волной, и, сложив руки на груди, он закрыл глаза.
От Кристины ничего не было. А почему, собственно, он чего-то ждал?
Почему?
И все же, уже поднявшись с кресла, он бросил на письма еще один взгляд. И, развернув в руке веером еще неоткрытые письма, увидел какой-то знакомый почерк.
Он не мог определить, кто это написал. А открыв письмо, прочел следующие слова:
А ниже, как будто после некоторого раздумья, был приписан адрес местопребывания Алессандро в Риме.
Почти час спустя Тонио вышел из палаццо. Воздух был бодрящим и чистым, и те несколько узких улиц, что отделяли его дом от того, который был упомянут в записке Алессандро, он прошел пешком.
Когда же дверь в комнату певца отворилась и он увидел знакомое лицо, то его заколотило так, как почти никогда в жизни. Никогда не испытывал он такого холода, как сейчас, в этом пустом коридоре; никогда не ощущал себя таким маленьким, хотя давно уже сравнялся с Алессандро ростом.
Потом он почувствовал, как Алессандро обнял его, и впервые с тех пор, как он покинул Неаполь, Тонио чуть не заплакал.
Он стоял недвижно, и непролившиеся слезы щипали ему глаза. Казалось, огромная волна боли захлестывает его. Сейчас в этой комнате с ним была Венеция — сама Венеция с ее кривыми переулочками и те просторные комнаты, что так много лет составляли для него этот город. А потом все в одно мгновение рухнуло, оставив его голым, униженным, уродливым.
Тонио выжал из себя самую ласковую улыбку, какую мог. А когда Алессандро молча усадил его на стул, сел напротив и протянул руку к кувшину с красным вином, Тонио увидел в нем все ту же, прежнюю, неторопливую грацию.
Он поставил перед Тонио стакан. И они выпили вместе.
Не произнося ни слова.
Алессандро мало изменился. Даже тонкая сеточка морщин, покрывавшая его кожу, осталась прежней — похожей на вуаль, сквозь которую проступало неподвластное времени сияние.
На нем был серый шерстяной халат. Каштановые волосы свободно спускались на плечи. И каждое движение его изящных рук заключало в себе множество невысказанных и мучительных впечатлений.
— Я так благодарен тебе за то, что ты пришел, — сказал Алессандро. — Катрина взяла с меня клятву, что я не буду приближаться к тебе.
