— Грета, если вы с ним об этом говорили, пожалуйста, объясни мне разумно, откуда такое странное поведение. Это непохоже на него. Я знаю Роберта! Он практик, он всегда все просчитывает. Он лишен лжепринципов! Наконец, он просто умен! Но сегодня вечером сделал глупость. Почему?
— Он сказал, что если хотя бы раз позволит себе отвечать за то, чего не в состоянии осознать как вину, то… то этим могут воспользоваться и он сделается марионеткой.
Гесс минуты две походил по комнате, размышляя. В словах сестры слышалась какая-то фальшь; но, по сути, он принимал логику Лея, она была понятна ему. О том же, по-своему, говорил и Гитлер, не желавший ломать внутренние устои человека, на которого в ближайшем будущем рассчитывал опереться.
И все-таки…
— Чувствую, врет девчонка! — сказал он Эльзе, вернувшись домой. — Логично, разумно, но… врет.
— Что ж, если и так, — отвечала она. — Соврать, но спасти мужа или ребенка — это простительно.
Уезжая от Лея, Гесс захватил с собой Ангелику. Он отвел ее к Гитлеру, который не спал, дожидаясь возвращения племянницы и результатов беседы с Робертом.
— Ладно, — сказал фюрер, выслушав Гесса. — Я прошлой осенью за тебя боялся так же, как теперь — за него. Ты сам видишь — он на пределе. Я не удивлюсь, если снова напишет рапорт об отставке. Вот что меня беспокоит по-настоящему! Пусть ведет себя в этом деле как считает нужным. Ситуацию исправим без него.
Уже ночью Адольф толкнул дверь в комнату Ангелики, и дверь эта оказалась незапертой.
Гели ждала визита и приготовилась. Она понимала, чего потребует дядя, и стиснула зубы, твердо решив вытерпеть все.
— А потом… ты меня отпустишь? — сказала она, когда он молча расстегнул первую пуговицу на ее блузке. — Поклянись?
— Ты любишь его? — глухо спросил он, продолжая расстегивать пуговки.
— Да. Мы поженимся.
— Ты пожалеешь… ты…
Она удержала его руки.
— Поклянись!
— «Отпустишь». А что мне еще остается?
— Нет! Поклянись!
Он рванул на ней блузку, но она снова удержала его руки.
— Поклянись!
— Ладно. Обещаю.
Она не думала, что придется выдержать такое…
Смерть казалась ей облегчением. Она и была уже мертвой, ничего не чувствовала, лишь остатки сознания цеплялись за милое имя Вальтер. Вальтер, Вальтер, спаси меня! Внезапно душившая ее тяжесть отвалилась прочь; холодные руки схватили ее и с силой швырнули на постель. Первого удара она почти не ощутила; второй и третий пришлись в грудь, четвертый — в голову; потом ее снова схватили и приподняли.
— Ты, ты… девка! Дрянь! Дрянь, дрянь!
Он бил ее уже как-то вяло, сам обессилев, захлебываясь от рыданий, потом повалился рядом и застыл.
Рассвет был теплый и солнечный. Светлая полоска легла вдоль постели, перечеркнув Адольфа. Она не помнила, как уснула, а теперь, проснувшись и вспомнив все, поразилась своему равнодушию. Только одно запечатлелось в памяти — обещание отпустить ее.
Повернув голову, она долго разглядывала спящего Адольфа. Он лежал, обхватив обеими руками подушку и уткнувшись в нее так, что она даже забеспокоилась, дышит ли он. Но плечи чуть заметно приподнимались. Полоска света неуловимо смещалась к голове. Должно быть, Гели слишком пристально смотрела на него, потому что он вздохнул, повернулся на спину, закрывшись от солнца рукой. Было рано. Сам он обычно не просыпался в такое время. Гели, накинув что-то на себя, вышла, чтобы принять душ. Но она не успела сделать и нескольких шагов, как он вышел следом.
— Куда ты?
— Умыться, — ответила она, не обернувшись. Он сам повернул ее к себе и осторожно ощупал плечи, грудь.
— Больно?
— Нет.
— А где больно?
— Нигде. Ты совсем бить не умеешь.
— Дура! Как же ты могла? Или… он сам, силой?
— Нет. Я люблю его.
— Заладила. Я тоже тебя люблю, но разве я себе позволил?
— Люблю — значит, позволяю.
— Что?
— Я позволила ему, потому что люблю.
Она хотела идти, но он снова ее удержал.
— Куда?
— Умыться. И… и ты обещал отпустить меня.
— Куда? К кому! На обесчещенных не женятся. Для этого нужно быть или ничтожеством, или очень крупной личностью.
— Ты обещал!.. — закричала Ангелика.
— Прежде я выясню, какие у этого типа намерения. Я это быстро выясню, если ты мне поможешь. Где его найти? Я все равно его найду, ты знаешь! Так не скажешь? Предпочитаешь, чтобы я узнал у других? Хорошо. Но это будет дольше.
— Ты обещал… — прошептала она, медленно отступая. — Ты же обещал мне…
Через час он уехал, оставив охрану у запертых дверей и отключив телефон. Она поняла, что все возвращается на круги своя и ей вновь предстоит сделаться затворницей. Но он не учел одного обстоятельства — она была теперь уже не та, что год назад. Она много увидела, узнала, почувствовала; наконец, она встретила Вальтера, который запретил ей бояться. Однако кое-что Адольф учел. В тот день он сказал Эльзе, что у него состоялся с Ангеликой откровенный разговор.
— Она задумалась о некоторых вещах, — многозначительно произнес он, — но ей нужно время и относительное одиночество. Я решил дать ей возможность побыть одной.
