И появилось едва оформившееся предположение о том, что небо решило отобрать у нее всех. Сначала папеньку, затем маменьку и сестер с братом, теперь жениха. Высшие силы давали ей крест один другого тяжелее, словно пытаясь найти предел ее стойкости. В памяти всплывали маменькины наставления: «не ропщи на Господа — он воздает по заслугам и не посылает испытаний, что нельзя вынести». Смирение — то, чему учила ее маменька, и то, от чего порой хотелось избавиться: вдруг стало бы легче.
После долгих попыток привести подругу в чувства, удалось узнать о произошедшем в Москве, где находился на тот момент по поручению Его Императорского Величества граф Шувалов. Согласно словам Елизаветы Христофоровны, узнавшей о трагедии утром, Дмитрий просто попал под руку как адьютант государя, однако Катерина имела искренние сомнения в том, что это было случайностью. Революционные кружки в последнее время стали появляться все чаще и чаще, и очередное такое общество, организованное студентом-вольнослушателем Ишутиным, имевшее крепкую связь с польскими революционерами, своими антиправительственными агитациями вызвало интерес со стороны Императора, но это задание не предполагало подобного исхода. И после того, как жених рассказал цесаревичу о беседе с Борисом Петровичем, в которой дядюшка недвусмысленно намекал на необходимость разорвать их помолвку, все это выглядело более чем странно.
Катерина бы даже не удивилась, узнай, что с этими «террористами», как их назвала Эллен, имел определенные связи князь Остроженский — уж точно не государя винить в случившемся.
Несмотря на то, что внутри все уничтожалось черным пламенем, сердце, не замедлившее своего хода, настаивало на выяснении правды. Какой бы та ни была.
***
Российская Империя, Санкт-Петербург, год 1864, январь, 18.
Каким чудом Катерина не бросилась к дядюшке в тот же вечер, когда узнала о трагедии — неизвестно. Возможно, в том была заслуга цесаревича, насильно заставившего ее остаться в комнате и придти в себя: получасом ранее он те же требования озвучил Эллен, хотя младшая графиня Шувалова и не порывалась бежать куда-либо, будучи слишком подавленной. Известие о гибели брата ударило по ней слишком сильно: бледная, неживая, она едва ли могла передвигаться самостоятельно и, казалось, абсолютно утратила силы — навестившая ее утром Анна Тютчева застала ту же картину, что и вечером. О состоянии фрейлины было доложено Императрице, и та распорядилась о замене для дежурства.
Катерина же, словно в противовес подруге, ощутила какой-то болезненный прилив сил: всю ночь она ворочалась, боясь лишь, что своими метаниями разбудит Сашеньку, а утром, едва над Петербургом забрезжил рассвет, кликнула служанок, чтобы те помогли ей со сборами. Отказавшись от завтрака и только лишь показавшись на глаза государыне ради просьбы отпустить ее до полудня, княжна, ничуть не заботясь о приличиях (не о том ей сейчас думать следовало), срывающимся голосом назвала кучеру адрес, пряча мерзнущие руки в муфту. И всю дорогу вперемешку с молитвами про себя подгоняла лошадей: торопиться было уже некуда, но просто ехать, наслаждаясь путешествием, не представлялось возможным — хотелось взглянуть в глаза тому, кого она, кажется, начинала искренне и от всего сердца ненавидеть.
Пожалуй, сегодня Катерина решилась попрать все нормы приличия: бросив мажордому, что ей по срочному делу к дядюшке, она не стала даже дожидаться, пока старик оповестит Бориса Петровича о ее визите — стоило слуге лишь распахнуть дверь, как княжна ворвалась в кабинет, тут же натыкаясь на осуждающий взгляд из-под сведенных к переносице бровей. В иной ситуации, безусловно, она бы стушевалась и устыдилась своего поведения, но не сейчас, не когда все мысли занимали лишь обстоятельства гибели жениха, столь неугодного старому князю. И даже то, что в кабинете помимо самого Бориса Петровича находилась его гостья, не могло остудить пыла. Варвара Львовна, до сего момента наслаждавшаяся новым сортом чая, специально для нее заказанным князем Остроженским, поджала губы в ответ на бесцеремонный визит и хотела было сделать внушение появившейся в дверях барышне, однако ее опередил сам хозяин дома.
Нахмурившись и отложив перо, которым что-то старательно выводил на бумаге, он оценил нездоровый румянец на лице племянницы, излишнюю бледность и странный огонек в ее глазах, и с нарочитой мягкостью осведомился:
– Катерина? Что-то стряслось? На тебе лица нет.
Фальшь. Заливающая легкие и вызывающая противную сладость на языке фальшь была единственным, что видела в этих участливых фразах княжна. Ей стоило огромных усилий сохранить самообладание (если о нем вообще можно было говорить) и сделать несколько шагов по направлению к кушетке, чтобы рухнуть на нее, продолжая смотреть в глаза старому князю. И только когда слабость в ногах перестала беспокоить, смененная ощущением поддержки, сухие, искусанные губы разомкнулись.
– Дмитрия убили.
