— За сутки до того, как было совершено покушение на Марию. А это, — Николай подал еще один конверт, ничем не отличающийся от предыдущего, — днем позже.
Несколько минут прошло в полном молчании, пока Александр изучал второе послание, сверял его с первым и что-то обдумывал, потирая висок и сдвигая к переносице густые брови. Цесаревич все это время лелеял надежду на то, что отец не задастся ненужными вопросами, на которые он пока не был готов дать ответ: и без того решение продемонстрировать эти послания не было бы принято, если бы не угроза чести и свободе Катерины.
— Допрос лиц, указанных здесь, будет проведен незамедлительно. Однако оправдывать женщину лишь потому, что она обладает приятной наружностью…
— На месте княжны Голицыной мог оказаться кто угодно, — бесстрастным тоном сообщил цесаревич, обрывая воспитательную речь отца, — мое решение не переменилось бы. Не Вы ли постоянно напоминаете мне, что я будущий Император, Ваше Величество? Так позвольте мне принимать решения самостоятельно и отвечать за них: однажды этот момент все равно настанет.
Александр остановил задумчивый взгляд на сыне, смотрящем твердо и уверено: внешняя мягкость и нежность, не раз попрекаемые им, скрывали железный стержень, похоже, передавшийся от покойного деда. Возможно, однажды из него выйдет действительно достойный правитель Империи, если он не пойдет по стопам своего отца, в юности отличавшегося излишней горячностью, особенно в женском вопросе. То, что сейчас Николай отстаивал честь и доброе имя хорошенькой барышни, а не «любого подданного», как он стремился показать, было видно, однако, в его глазах читалась готовность принять ответственность, и Александр не мог этого отрицать.
— Если Ваше мнение о ней окажется ошибочным, Вы лично будете присутствовать на ее казни.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
Чтобы дать ответ, ему не потребовалось ни мгновения раздумий. Непричастность Катерины и ее верность короне не вызывали у него сомнений, и потому он был готов принять любое условие, лишь бы отец оставил ему возможность решить судьбу княжны. Это было меньшим, что он мог сделать для нее.
И все же, он не мог не признать — одна лишь мысль о противном исходе, нарисовавшая слишком живую картину расстрела, который ему пришлось бы наблюдать, вызвала тошноту. Он сомневался в том, что сумел бы, не закрывая глаз, не порываясь что-либо изменить, смотреть на ее последние минуты.
А ведь Император наверняка бы заставил его лично оповестить Катерину о приговоре.
— Княжна Голицына будет отослана из Петербурга сегодня же, — подвел итог Александр. — С ней отправятся жандармы, которые будут наблюдать за княжной до полного подтверждения ее невиновности. До этого момента Ваши встречи с ней запрещены.
Отрывисто кивнув, как того требовал этикет, тем самым демонстрируя полное принятие монаршей воли, цесаревич развернулся в сторону выхода из кабинета. Самый тяжелый разговор остался позади, и теперь следовало как-то увидеться с Катериной и успокоить ее: Петропавловская крепость растаяла на горизонте, а остальное она сумеет пережить — в ней было куда больше силы, нежели кто-либо мог представить. Разве что оберегать ее оттого хотелось ничуть не меньше.
— Я надеюсь, Вы не потеряете голову от женщины настолько, чтобы отказаться от престола.
Слова Императора настигли Николая, когда тот уже взялся за витую ручку. Помедлив, он все же нажал на механизм, но прежде, чем дверь приоткрылась, он твёрдо и спокойно произнёс:
— Я хорошо помню о своём предназначении, Ваше Величество, и давно вышел из возраста, когда совершают глупости.
Хотя такая женщина была достойна даже отречения.
Комментарий к Глава восьмая. И хлынет мгла, и ночь разверзнется еще бездонней
* Итак, пусть даже вам извне дана Любовь, которая внутри пылает, - душа всегда изгнать ее вольна. (ит.) “Божественная комедия”, Чистилище, песнь 18.
** это не имеет значения (фр.)
========== Глава девятая. Не сыграть эту жизнь иначе ==========
Российская Империя, Царское Село, год 1864, май, 3.
