– Помнишь, мы мечтали, что наши дома будут заполнены детским смехом? – выводя узоры на холодном стекле, вопросом на вопрос ответила Катерина. – Что обязательно воспримем от купели первенцев друг друга? Что наши дети будут расти рядом, не разлучаясь, как мы когда-то?
Со стороны сестры раздался лишь тихий вздох. Внутри все скрутило узлом; она нарочно резала по живому, ненавидя себя за это.
– Пустые мечты.
Фраза эхом раздробилась в голове. Отчего-то сердце соглашалось с ней.
– Глупости! – с напускным весельем заявила Катерина. – Я уговорю Дмитрия перебраться сюда, в Германию, – пожав плечами, словно бы это уже был вопрос решенный, она сложила руки на груди, – и тебе придется возиться с племянниками. Вот только есть одно препятствие.
– Излишняя преданность графа короне? – с легким оттенком иронии осведомилась Ирина.
Катерина на это лишь закатила глаза, смеясь: не признать правоту сестры было сложно. Но сейчас она хотела говорить совсем о другом.
– Мы обещались выходить замуж по старшинству.
– Тебя больше не должно заботить это обещание, – обронила Ирина, вновь будто забираясь в ледяной панцирь: таким холодом повеяло от её фигуры.
– Клятвы, данные перед образами, нарушать нельзя, – покачала головой Катерина, в упор смотря на сестру. – Не по такой незначительной причине.
– Незначительной? – горечь и злость, пропитавшие одно-единственное слово, могли бы убить за считанные секунды, будь они ядом. – Я теперь абсолютная калека, Катя, ты это понимаешь? – возвращая сестре её пристальный взгляд, медленно произнесла Ирина.
К чести Катерины, минутную борьбу она выдержала, не опустив глаз и даже не изменившись в лице.
– Только это ничуть не смутило барона.
– С чего ты взяла? – теперь уже фразы были облачены в покрывало горечи и усталости; дышать стало легче.
– Я говорила с ним.
Не было слышно даже дыхания – в спальне повисла тяжелым пологом тишина. Четыре простых слова остановили время и, казалось, обратили все в ничто. Ирина все так же смотрела на сестру, но теперь каким-то беспомощным взглядом, в котором сложно было явно определить хоть одну эмоцию, но, по крайней мере, там не читалось ненависти – это уже дарило определенную надежду.
– Зачем?.. – почти одними губами, тише, чем шелест листьев при слабом ветре.
Катерина сглотнула, прежде чем объясниться:
– Он испытывает к тебе сильные чувства. Маменька рассказала мне, что он пытался добиться свидания с тобой еще в первые дни после… той трагедии, – она невольно начала прокручивать помолвочное кольцо на пальце, – но только увидев его на второй день своего приезда я поняла, что им двигало. Если бы он мог, он бы занял твое место. Его страдания не меньше твоих: отдать кому-то свое сердце – то же, что и остаться без ног или рук, только во сто крат хуже. Не мне судить тебя, не мне говорить тебе, как жить – это тебе стоит давать советы нам с Ольгой. Но ты не представляешь, каким счастьем тебя одарил Всевышний – ты любима, и любима искренне и горячо. Возможно, так, как больше никогда не будешь. Не отталкивай его, – уже почти шепотом попросила Катерина, обхватывая себя руками, – позволь вам обоим шанс.
Все то время, что сестра медленно, словно выискивая каждое слово в океанской пучине, говорила, Ирина не сводила с нее глаз. И не от того, что именно слетало с этих сухих губ – за фразами, обращенными к ней, крылось что-то еще. Болезненное. Убивающее. И эти худощавые пальцы, которые с такой легкостью поворачивали грозящееся упасть кольцо, выдавали внутреннюю тревогу.
«…отдать кому-то свое сердце – то же, что и остаться без ног или рук…»
– Кому отдала свое сердце ты?
Вопрос слетел с бескровных губ еще до того, как прозвучал в голове. Судорожный вздох стал негласным подтверждением – читать сестру между строк она не разучилась. Осознавая, что ответа не получит (да и едва ли она его ждала, в действительности не намеренная вслух спрашивать об этом), Ирина бросила взгляд на едва мерцающий прозрачный камень на золотом ободке: кольцо, что так и не сняла.
Не надеялась на что-то – просто пыталась сберечь это единственное воспоминание о несбывшемся, потерянных мечтах и улыбках. Ночами прижимала к израненным губам и чувствовала соленый вкус собственных слез на идеально ограненном бриллианте. Молила, чтобы барон не потребовал обратно кольцо, хоть и понимала – он имеет полное право. Прочие подарки едва ли её интересовали, но в этом украшении будто собралось все дорогое сердцу, что хотелось сохранить, какую бы боль оно ни причиняло.
Радужный перелив перетек с одной грани на другую, стоило едва шевельнуть рукой.
Возвращая взгляд все так же смотрящей на нее сестре, Ирина разомкнула пересохшие губы:
– Я поговорю с ним.
***
Дания, Копенгаген, год 1864, сентябрь, 16.
