Тяжело дышащая равнина запрыгала из стороны в сторону перед мечущейся рогатой тенью. Седая пыль клубами взвилась из-под трещащих подошв, поработивших вольные ноги.
Руки остудило старое темное ружье. Пилад поуспокоился и, замедлив бег, поднес двустволку к носу. Как любое бессловесное существо, она издавала стойкий тяжелый запах. Пилад подозрительно осмотрел выщербленное цевье и ржавые изогнутые курки. В каких кустах он ее подхватил? Большой палец, не обращая внимания на копытную Пиладову душу, пошевелил тонкие языки, попробовал взвести. В ответ послышался утробный хруст. Пилад потряс ружье и, перевернув прикладом вверх, высыпал из стволов мелкий сор и мумию мышонка. Никаких сомнений: аркебуза была отнята в запале у одного из безмозглых оборванцев. Пилад усмехнулся, прочистил горло и попробовал изобразить сухие звуки, издаваемые его дряхлым компаньоном.
Остановившись, он прислушался к несуществующим далеким петухам. Топот сотен ног послышался взамен.
Это конец, мой единственный друг. Ни спасения, ни удивления. Конец.
Летнее тепло уже не имело вида свежего желанного гостя. Солнце, проникающее своими лучами всюду, вызывало паркое уныние, небо будто бы помутнело, а забытая листва перестала быть нежной и сочной. Вместо того, покрытая слоем пыли, она рябила неразличимой навязчивой зеленью со всех сторон. Всем, кроме детей, с этого момента лето перестало быть нужно. Но и тех не было.
Два неровно подведенных глаза нервно глядели по сторонам. Расстегнутые воротники, закатанные рукава рубашек, лифчики так называемого телесного цвета под некогда белыми блузками, тетрадки и папки, превращенные в веера, взмахи рук, темные круги подмышек, смятые носовые платки, коротающие время по лбам и шеям, ветки деревьев, скребущие по окнам, собственные бледные ляжки под столом, серо-зеленый синячок на неприглядной мякоти у колена.
Миша безвольно задрожала и через мгновение чихнула, как чихают пугливые люди, опасающиеся что-то выронить. Немедленно заслезились глаза. Миша почувствовала слабость и остановила взгляд на горячем глянце столешницы. Разглядев в темном лаке свое призрачное отражение, она гневно отвернулась. Большая голова в сочетании с миниатюрным тельцем делала ее похожей на ребенка. Впечатление это, правда, представляло заметный контраст с обычно надменным выражением карих глаз. Ее черные волосы (которые она подкрашивала в свой собственный цвет «для блеска»), совсем не пышные и поэтому обычно собранные в коротенький хвостик, теперь были распущены. Шея недлинная, но тонкая. Можно придушить одной рукой.
Мимо проскакал Онучин, испуская брюками или чем-то неподалеку приторно-тошнотворный запах.
– Как ты уже надоел ходить взад-вперед, – проговорила сквозь зубы дева преснолицая, сидящая пугающе близко да ко всему прочему в пиджаке. При одном взгляде Мише подурнело. Во сколько-то там тысяч раз.
Вчера они ели сладких кальмаров. А теперь можно смело валиться в обморок.
Миша лишь покосилась в сторону воспаленными глазами, остановив их на одутловатой кисти, полной коротких, унизанных кольцами пальцев, и не решаясь подняться выше.
Громко пнув дверь, в помещение ввалился незнакомый человек. Его бритая наголо, неприглядно бугристая, обгоревшая до вишневого отлива голова проследовала над перегородками до самого их угла. Незнакомец, странно озираясь, сел на место Нежина, пустующее уже четвертую неделю. При воспоминании о нем у Миши внутри обнаружилось нечто мягкое и одновременно колкое, ядовитое. Оно закапало с верхушки ее спешащего сердца, растекаясь в груди, так что дышать стало еще немного труднее. Она хотела позвать на помощь, но, осознав, что первыми на ее зов примчатся долговязое губастое существо и неумолкающая фурия, заставила себя молчать. Все в ней умело само успокаиваться.
Незнакомец тем временем вольготно расположился в кресле, вытянув под столом ноги. В проход высунулась пара невероятно грязных ботинок. Наружность, призналась себе Миша, та еще… Странные замены, подумалось ей следом, подбирает Иоганн Захарыч. Неизвестный мерно покачивался на стуле, чему-то улыбаясь и не отводя странно знакомых глаз. Это продолжалось долго, достаточно долго, чтобы Миша отвернулась и спустя несколько секунд напряженного тасования в голове узнала Нежина.
Миша, немного отекшая и неухоженная, забеспокоилась: стараясь не смотреть в его сторону, все же стала украдкой прихорашиваться. Характерный для слабого пола испуг от столкновения с неизвестным проникал в каждое ее движение.
Нежин продолжал следить. Глаза его вели себя иначе, нежели раньше. Наконец Миша не выдержала и растерянно обернулась, а Нежин сей же миг послал в ответ воздушный поцелуй, от которого ее голова окончательно пошла кругом.
Подкравшийся между тем Бергер вопросительно осмотрел обоих. Нежина он узнал сразу, это было видно и несомненно. Он прошел за спину Мише и властно положил руку ей на шею, принявшись поглаживать самым неприятным, как показалось Нежину, способом. Лицо Миши, видимое только ему, морщилось при каждом прикосновении. Но Бергеру, по всей вероятности, не было особенно дела до тайн.
