Мир! Он как будто бы прочен, вечен как будто для всех.Нас он встречает отрадно, много вещает утех.Будет таким он надолго, злобный послышится смех.Не примиряйтесь же с миром, миру довериться — грех.В мире свершений вы ждете, — их не найдете, увы!Есть, что короны носили, да не снесли головы.Многих земель покоритель спит меж могильной травы.Души, от жизни уйдите! Чем к ней привязаны вы?Ты, проживающий в мире, мир огляди и поверь:Мир вероломен и — поверь — горьких исполнен потерь.Вспомни властителей первых, где их отыщешь теперь?Брось же утехи мирские, вскрой покаяния дверь.Нам, во дворцах и селеньях, сбросить бы мира приют!Станет душа перед богом, — страсти ее осмеют.Мира соблазны пошлют нам сотни негаданных пут.Бросим брать взятки у жизни: душу они закуют.Я, о властители мира, мир не хвалил и в бреду.В час, когда встанет Мессия, нас призывая к суду,Буду в грехах обличен я, в чем оправданье найду?Мир сохранит ли нам верность? Он с вероломством в ладу.Да! Наших дней вероломных длится без устали быль.Мир, что идешь стороною? Яд мне дал выпить не ты ль?В бездну послал не ты ль меня, хоть обещал мне Рахиль? Не дал мне плотной одежды, вьется над рубищем пыль.Те, что сей мир не приемлют, те, что не ищут услад,Те и суда избегают, тем и костры не грозят.Если ж от мира, с ним в распре, не отведешь ты свой взгляд, Знай, до конца с ним не будешь, станет он горек, как яд.То, что творит он порою, ведают лишь небеса!Хитро влечет человека, ласковый, — злая лиса!Вдруг, — о, болит мое сердце! — вдруг — поворот колеса. „Миру, смотри, не доверься“, — древние есть словеса[76].. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . На сорок первый день его вывел из кельи зять. Он с трудом переставлял ноги. Александр и Дареджан заново приучали его ходить, чуть ли не под руку выводя к столу. Едва заметное улучшение в состоянии Хорешан несколько приободрило Теймураза, иначе бы ему уже не оправиться.
Через две недели Александр отвез его в Рачу. Весь этот уголок — твой, сказал он Теймуразу, управляй и властвуй.
Но сердце Теймураза ни к чему не лежало: даже когда думал о делах, перед глазами стояли внуки — Луарсаб и Ираклий, не расстававшиеся теперь с бабушкой, отвыкшие от дедовой ласки.
При виде их ему вспоминалось детство Датуны, поэтому он избегал ласки и возни с ними, к чему прежде, в Кахети, тянулся всей душой. Ведь лаской и веселой возней привязал он к себе когда-то внуков своих. Ту любовь, которую он не сумел излить на своих детей по молодости лет и буйству крови, в Кахети он изливал на внуков — будь то в Алаверди или Алазанской долине, в окрестностях Греми.
Сейчас же Теймураз не находил себе места ни в Раче, ни в Кутаиси. Годы и беды разом нахлынули на него. Не помогали и стихи, не отвлекали заботы о детях и доме. В разлуке с внуками он томился, но и в общении с ними не находил утешения.
Зачастил в Гелати, почти каждый божий день с утра до вечера он просиживал там, неподвижно застыв на каком-нибудь надгробии.
Однорукий Гио как тень всюду следовал за ним вместе с другими приближенными — тушинами, пшавами, хевсурами или ингилойцами, которые бдительно охраняли царя.
Он ни с кем из дидебулов не общался, за исключением Георгия Чолокашвили, с которым иногда обменивался мыслями о поэзии.
