Пламенная роза Тюдоров полностью

– Похвально, Робин! – кивая, мягко ответила я, мысленно вспоминая день его свадьбы, когда мы с Кэт стояли среди гостей и наблюдали за парой влюбленных молодоженов.

Тогда все гадали, останется ли между ними какое-то чувство, когда поугаснет плотская страсть. Теперь ответ был мне известен – в их сердцах остались лишь сожаления и горечь утраты. Я знала, что душою Эми всегда будет деревенской, потому что видела, как она наслаждается близостью природы, как непринужденно общается со знатными и благородными дворянами, прибывшими из самого Лондона к ней на свадьбу. Возможно, ей и вправду нравится жить в деревне, довольствуясь обществом домашних животных? Надеюсь на это. Я вспомнила босоногую златокудрую девушку с румяными щечками, непринужденной улыбкой и сияющими голубыми глазами, вспомнила ее пышный наряд, изысканную вариацию одеяния коровницы, корону и букет лютиков. Ее очаровательная улыбка казалась мне еще одним лучиком солнца в тот погожий день, эта девушка излучала тепло и любовь, мне бы искренне не хотелось, чтобы она лила слезы, дни и ночи проводя в одиночестве. И думать не хочу о том, что солнечный свет в ее жизни сменился кромешной темнотой и дождливой, холодной серостью.

Роберт снова обнял меня за талию, а теплые его губы коснулись моей щеки.

– Пойдем в постель, – прошептал он. – Ах, Бесс, как же долго я ждал…

Я с непоколебимой уверенностью оттолкнула его от себя.

– Если вы устали, милорд, то отправляйтесь в вашу собственную постель. Кэт! Проводи лорда Роберта до двери, если он забыл, где она, и не позволяй никому беспокоить меня. Уже поздно, а завтра мне предстоит уйма дел, равно как и во все последующие дни. Доброй ночи, Роберт!

Но той ночью я почти не сомкнула глаз. Стоило мне смежить веки – и перед моим внутренним взором возникала тень отчима, Томаса Сеймура, я вспоминала, как он ласкал мое тело, хоть я и отказывалась упорно от всех плотских удовольствий, и пел любимую свою песню «Пироги и пиво»:

Я крепко прижала ладони к лицу и долго проворочалась в постели, вздыхая и стеная так, будто меня мучили страшные боли. Эта глупая песня звучала не переставая в моей голове, а воспоминания о его поцелуях и ласках постепенно меркли, и их сменял образ Роберта, лицо которого сливалось с лицом Сеймура воедино.

В конце концов я вскочила с кровати в слезах и побежала к столу, решив посвятить последние предрассветные часы бумагам, оставленных Сесилом. Если уж не могу заснуть, то хотя бы поработаю – Англии я нужна сейчас гораздо больше, чем пустые плотские утехи – моему измученному телу.

«Никогда не сдавайся!» – прошептала однажды мне на ухо матушка, и слова эти навеки отпечатались горящими раскаленными литерами в моей памяти.

Она как никто другой знала, насколько тонка грань между победой и поражением. Ей одной было известно, сколь высока цена, которую испокон веков платили женщины за превосходство над ними мужчин, за их право распоряжаться жизнью и смертью своих супруг. Появившись на свет с дополнительным куском плоти между ног, возможно, забрав при этом жизнь своей матери, мужчина обретает всевластие благодаря силе и уверенности палача, приводящего приговор в исполнение с помощью меча, как то принято во Франции, или же топора, властелина английских эшафотов.

«Никогда не сдавайся! – повторяла я мысленно сама себе, склонившись над письменным столом. – Никогда не сдавайся!» Я уже знала, каково это – танцевать в смертельных объятиях опасности, испытывая сладкую дрожь в ногах, сгорая от страсти, пылающей в моем лоне. Том Сеймур был хорошим учителем, а еще пример мне подавали и многие другие – мой отец и его жены, моя сестра и ее испанский жених – все они сложили головы лишь потому, что дали волю своим чувствам. Платить такую цену я не собиралась.