Пламя Этерны полностью

Ушедшие в Закат, рассуждать задним умом легко! Чем он, Диамни Коро, лучше других? Если б не мастер, он бы до сих пор видел в Ринальди воплощение гордыни и злобы. Только один человек во всех Гальтарах почувствовал правду. Хотя… хотя после казни несколько участников Горусского похода полезли в драку с горожанами. Они дрались вместе с эпиархом у Ферры, они не поверили.

Проклятый замо́к, как же точно его назвали. Ринальди угодил в Капкан, а вместе с ним попались его братья и вся анаксия. Теперь из рода, на котором держится всё, уцелели лишь бездетный Эридани и больной мальчик. Кто примет венец Абвениев, если пресечется род Раканов? Что-то об этом есть в Слове Ушедших, что-то очень туманное… Любопытно, Эридани хотя бы сейчас передал наследнику Завет или опять выжидает? Эридани… Художник словно наяву увидел могучего черноволосого человека с пронзительно-голубыми глазами. Если Ринальди напоминал золотого леопарда, то его брат казался норовистым боевым жеребцом.

Мастер поежился, вспомнив, как над ним, старательно зарисовывавшим забранный решеткой зев пещеры, нависла огромная тень.

– Ты знаешь свое дело, художник!

Диамни торопливо вскочил, часто моргая. Во-первых, он и в самом деле не ожидал слов анакса, а во-вторых, не мешало лишний раз показать, что ты не от мира сего.

– Я невольно наблюдал за тобой сегодня, – взгляд Эридани колол не хуже кинжала, но Диамни сумел не опустить глаз. Он был последней надеждой Ринальди и не мог его подвести. – Ты служишь лишь своему искусству, и это хорошо. Эпиарх-наследник отказывается от уроков живописи, и я согласен с его решением. Живопись выпивает душу художника, а душа анакса принадлежит анаксии, но тебя я не отпускаю. Ты будешь моим живописцем.

– Благодарю моего анакса, – Диамни опустился на колени, – но я еще не проник во все тайны мастерства и остаюсь учеником великого Сольеги.

– Мастер переедет в Цитадель, я рад оказать ему гостеприимство. Я намерен поручить вам обоим роспись храма, который заложу в День Осеннего Излома.

Роспись нового храма! Мечта всех художников знать, что их творения переживут века, но сначала – Ринальди.

– Благодарю моего анакса. Это… – Диамни закусил губу, лихорадочно подбирая слова, но они не потребовались: повелитель коротко кивнул и ушел, зато на художника обрушился «пес».

– Я сразу понял, – казалось, воин сейчас завиляет хвостом, – ты мастер что надо!

Художник старательно улыбался: «пес» одновременно был смешон, трогателен и страшен, надо бы потом набросать его портрет, а еще лучше сделать сразу и хозяина, и «собаку»…

Диамни прикрыл глаза, пытаясь представить будущую картину, и вдруг понял всё, а поняв, схватил чистый лист и принялся лихорадочно рисовать. Он не думал, полностью отдавшись на волю памяти и того невыразимого, что составляет самую суть художника. Когда рисунки были закончены, ученик Лэнтиро Сольеги положил их на траву и вгляделся в два лица – мужское и женское. Как все просто! И как все омерзительно…