– Служанка из семьи Вельде, Эльза, видела, как вы заходили в завод ранним вечером. Она случайно проходила поблизости по поручению своих господ и, чтобы сократить путь, пошла через лес. – Дифенталь скрестил руки перед собой.
– И Пауль Викке, который, как вы наверняка знаете, разъезжает со своим товаром по городам и весям, проезжал как раз в тот вечер вдоль опушки леса и утверждает, что видел вас, как вы где-то около полуночи тайком выбрались из кирпичного завода и поспешно удалились в сторону города. Чуть позже лицо женского пола, имеющее сходство фигурой и прической с Вероникой Клетцген, тоже покинуло указанное здание.
Старший судебный заседатель строго смотрел на Лукаса.
– Вы все еще будете утверждать, что вас там не было? Оба свидетеля присягают на Святом Кресте, что они вас узнали.
Лукаса бросало то в жар, то в холод. Он попал в передрягу, в большую передрягу, и ему не приходило на ум ничего, что могло бы выручить.
– Ну? – Дифенталь снова встал и уперся обеими руками в стол. – У вас язык отнялся?
Лукас судорожно искал правильные слова.
– Я не делал ничего из того, в чем меня обвиняет Вероника Клетцген или ее отец.
– Это не ответ на мой вопрос. – Дифенталь возмущенно нахмурился.
– Другого ответа у меня нет, господин Дифенталь.
– Такого не может быть, парень! – вступил в разговор Эдмунд Фрелих. – А ну-ка, немедленно говорите, вы были в указанный четверг на старом кирпичном заводе или нет?
Лукас молчал.
– Вот видите! – взревел Хеннс Клетцген. – Он виновен! Повесить его, проклятого!
Лукас обернулся. Только сейчас он заметил, что отец Вероники находился в зале. Разъяренный сапожник вскочил со своего места и хотел наброситься на Лукаса. Два пристава помешали этому и потащили яростно упирающегося мужчину к выходу.
Генрих Дифенталь нарочито громко откашлялся, чтобы сдержать нарастающее в зале недовольство.
– Лукас Кученхайм, я призываю вас сделать заявление здесь и сейчас. За преступление, подобное тому, в чем вы обвиняетесь, согласно закону предусмотрена смертная казнь.
Лукас слышал, как вскрикнула и начала отчаянно рыдать его мать. Эти звуки терзали его душу сильнее, чем если бы его резали ножом. Дифенталь смотрел на мать Лукаса, и в его взгляде проскальзывало человеческое сочувствие. Затем он продолжил:
– Если вы признаетесь и искренне раскаетесь в содеянном вами, возможно, мы изменим такое строгое наказание.
– Я не совершал этого. – Лукас попытался инстинктивно свести руки перед грудью, как в молитве, однако лязг кандалов на руках напомнил ему, насколько он беспомощен. – Я не знаю, почему Вероника обвиняет меня в этом. Мне не в чем упрекнуть себя относительно этой особы. Мое поведение никогда не было безупречным, но я никоим образом не причинял ей вреда.
– Поверьте же ему во имя Бога, – взмолилась его мать, захлебываясь слезами. – Мой сын не соблазнял никого и точно никого не насиловал. Я умоляю вас, милостивые господа, вы же знаете его.
– Хедвиг Кученхайм, именем суда присяжных я призываю вас к порядку. – Герберт Хорст сначала гневно посмотрел на Лукаса, затем строго, но одновременно по-дружески, на Хедвиг. – Если вы не успокоитесь, мы будем вынуждены удалить вас из зала суда.
Это предупреждение привело только к тому, что Хедвиг разрыдалась куда сильнее, правда, теперь она делала это почти беззвучно.
Лукас сжал кулаки еще крепче. Тот факт, что его здесь все хорошо знали, вряд ли сможет помочь. Рудольф Офферманн тоже заседал в коллегии присяжных. Его облепленные дерьмом сапоги и специфический запах свидетельствовали о том, что он еще совсем недавно убирал никак не дружественный подарок с крыши своего сарая.
Заместитель главного судебного заседателя Дифенталь начал кривить губы, поняв, что Лукас не собирается ни в чем признаваться.
– Ну, как хотите. Если вы упрямитесь и, очевидно, не осознаете всей тяжести вашего преступления, мы переносим заседание на обед завтрашнего дня. И завтра вы вновь будете представлены суду присяжных и наместнику, который специально прибудет на заседание. Вы будете допрошены в более суровых условиях терриции[5]. – Глаза Дифенталя превратились в узенькие щелочки. – Я полагаю, вы знаете, что это означает. Если нет, я обязан вам объяснить: вы будете допрошены в пыточной камере, где будут находиться орудия пыток, которые в особо тяжелых случаях позволено применять палачу для получения правдивой информации. Если вида этих инструментов окажется недостаточно, мы, следуя букве закона, обязаны будем подвергнуть вас пыткам.
Лукас сглотнул тяжелый комок в горле, когда его мать снова закричала. Судебные приставы, до этого выдворившие из зала Клетцгена, вновь строго потребовали от нее либо замолчать, либо покинуть зал суда. Это все не может быть правдой. Его подвергнут пыткам? Из-за преступления, которого он не совершал? Ему было страшно, так страшно, как никогда еще в жизни не было. Он развернулся и стал искать взглядом в зале своего дядю.
Тот сидел в первом ряду, скрестив руки на животе, лицо его выражало смесь эмоций, состоящих из ужаса, гнева и недоверия. Поймав взгляд Лукаса, он выпрямился.
