«Вещий Олег. При чём тут Магдалина, – думаю, – и заграничный современный мюзикл или рок-опера?» В мыслях мелькнуло у меня, но тут же вытеснилось острым осознанием опасности.
Чувствую, что голову теряю, всю целиком, не только память. Это же – как удар. Вот вроде не было – и получай. Как вспышка молнии – бац! – и сразило. Надо мне что-то срочно предпринять, чтобы её, головы, не лишиться. Без головы мне будет трудно. Ещё диплом не дописал. Хоть во хмелю, но это понимаю. Инстинкт сработал. И сам себя предупредил: «Наташа – гурия! Запомни!»
Наташа – гурия. Я помню. Связать с ней жизнь – значит пропасть!
Херкус опять, вижу, появился. Торчит, как древко без сучьев и веток, возвышается над всеми. Как флагшток. Флаг на него только поднять. Тем, кто по Волхову плывёт, сигналить будет. Нет уж. Знаем, кому он знак подаст. Отыскал его, Херкуса, кто-то, Серёга или Вася, привёл к нам, на маковку сопки. И всё равно мы ему, было утерянному, рады несказанно.
«О! – говорим. – Херкус!»
Он – руку вскинул вверх, от сердца оторвав: узнал нас вроде. Так поприветствовал, как будто с кем-то спутал. Что-то сказать хотел, продекламировать, но покачнулся, чуть не упал и чуть опять назад не укатился. Серёга с Васей задержали. Усадили Херкуса на землю. Вася молчком, Серёга:
«Как там тебя?.. Сиди, не ерепенься».
Затих Херкус, склонил голову с «эсэсовской» чёлкой себе на колени.
Месяц всё выше и выше поднимается. Бежит по Волхову дорожка лунная – влечёт. Куда же может заманить она? Да только в омут. Будем осторожны.
Ещё и гурия тут… не забыл.
Херкус, голову с колен подняв, запел вдруг арию Иуды из той же, выше упомянутой, оперы.
«По-английски? – спрашивает меня Серёга. – Я, – говорит, – учил немецкий».
«По-английски», – говорю.
«Значит, он не эсэсовец – союзник».
«Да, – говорю. – Ещё нашего вина отведает, “Ой, мороз-мороз” споёт или “Катюшу” и другом закадычным станет. Во всяком случае – до завтра, пока кукарекать пора не настанет».
И говорю:
«Раньше, ещё в пушкинское время, раскопал частично эту сопку некий Зориан Доленга Ходаковский…»
«Ох уж и имя», – говорит Херкус, арию прервав на середине.
«Твоего не хуже», – говорит ему Серёга.
Херкуса уязвило это – замолчал.
Я продолжаю:
«…Но нашёл лишь этот самый Доленга золу, угольки да гигантский двушипный дротик. Или и до него кто побывал, “пограбил”…»
Рассказал я, почувствовал себя многознающим Конунгом. И запел:
Чудо. Невероятно. Дивлюсь сам на себя. Все куплеты пропелись будто не мной – магнитофоном. Завтра и половины вспомнить не смогу. Нельзя её, память, вечно ругать, иногда и похвалить следует.
Слова Серёга попросил переписать – ему как будущему археологу. Что оставалось мне – пообещал.
Опять я в трапезной. Ну что такое?
Разговор ведётся, слышу, о Высоцком. Как проходили похороны. Как вела себя милиция. О смерти барда, о которой мы тут, в Ладоге, узнали рано утром двадцать шестого июля. Надежда Викторовна чуть ли не всю ночь слушала радиоприёмник, уже за завтраком сказала нам об этом. Ошеломило нас известие. Переживали после долго.
Кто-то, явно из гостей московских (в самом углу сидит, лица не различу, свечка его не освещает):
«Зубоскал. Другое дело – Галич. И тот же Визбор».
Ну, думаю, я так не думаю, так не считаю. А «Кони привередливые»? А «Райские яблоки»? – будто себе в пример их привожу.
