Однако Гитлер взял верх (необычная перемена их обычных ролей), и в тот же вечер немцы начали медленно отступать на свою исходную линию. Гудериан, на глазах которого выпестованные им танковые войска были разбиты за недолгих десять дней, слег в постель с дизентерией. Только неустанный Тресков упорствовал в своей деятельности. Видя в этом катастрофическом поражении благодатную почву, чтобы сеять интриги среди генералов, он обратился к Клюге, убеждая его поставить крест на своих спорах с Гудерианом и работать вместе, чтобы «ограничить власть Гитлера как верховного командующего». Это была крайне туманная цель, которая подразумевала все, что угодно, – от убийства до мягкой конституционной реформы. Что характерно, Клюге согласился при условии, что Гудериан «сделает первый шаг». Поэтому Тресков обратился к Гудериану, находившемуся в это время в госпитале, ожидая операции на кишечнике. Однако генерал-инспектор отказался иметь что-либо общее с ними, так как «мое достаточно полное знание неустойчивого характера фельдмаршала фон Клюге не позволяет мне согласиться…».
Так личная подозрительность и ревность генералов сыграли свою роль, став препятствием на пути внутренней «реформы» точно так же, как они аннулировали возможность добиться успеха силой оружия.
Один член нацистской иерархии, во всяком случае, не обманывался в оценке положения. Генрих Гиммлер понимал, что провал операции «Цитадель» означает, что война проиграна. Теперь его тревожил вопрос, как смягчить поражение и спасти собственную шкуру, и его стала занимать идея дворцовой революции.
Хотя он, по-видимому, наслаждался ужасом, который мог вселять в своих соотечественников-немцев, Гиммлер никогда не осознавал полностью, какую ненависть он вызывает за пределами Германии. Перед иностранцами и представителями нейтральных стран глава СС любил представать в позе чиновника, высшего бюрократа, отличавшегося стойким неприятием коммунизма – короче говоря, фигурой, идеально подходившей своим положением для сохранения порядка в стране в период любых «трудностей», способной – если будет достигнуто международное согласие – пунктуально ввести Германию обратно в «семью наций». В своем домашнем кругу, где ему как семейному человеку было проще становиться в такую позу, у него был старый знакомый, некий доктор Карл Лангбен, безупречный послужной список которого делал его идеальной фигурой, чтобы поставить на шахматную доску и ввести в игру.
Лангбен был близким соседом Гиммлеров на Вальхензее, и их дочери вместе учились в школе. Когда-то, давно в прошлом, Лангбен обратился к Гиммлеру, прося за своего старого учителя, некоего профессора Фрица Прингсхейма, правоведа, когда его бросили в концентрационный лагерь (из-за его еврейского происхождения). Гиммлер пошел навстречу, и не только приказал освободить Прингсхейма, но и разрешил выдать ему документы на выезд из Германии. Не следует представлять, что отношения этих двух людей были очень близкими, потому что Лангбен, практиковавший в области защиты конституционных прав, периодически позволял себе удовольствие делать вызывающие оппозиционные жесты в сторону правящего режима. Во время суда над участниками поджога Рейхстага он предложил вести защиту коммунистического лидера Эрнста Тоглера. Позднее Лангбен защищал Гюнтера Тереке, министра труда в правительстве Папена, которого нацисты судили по ряду подстроенных обвинений. Осмелев, возможно от дружбы и покровительства своего всемогущего соседа, Лангбен приобрел влияние в кружке «заговорщиков» и общался с Гёрделером и Иоганнесом Попитцем, с которыми обсуждал важность вовлечения Гиммлера в заговор.
Если Гиммлер и ощущал некоторое неудобство от изменнической деятельности своего соседа, он мужественно сносил это. Был, по крайней мере, один случай, когда Гиммлер зашел так далеко, что поделился с Лангбеном своими сомнениями о предстоящем будущем, и, укрепившись этим воспоминанием, Лангбен начал теперь как можно тактичнее внедрять идею его встречи с Попитцем.
Никакой повестки дня такой встречи не существовало, но она имела двойную цель. Во-первых, определить реакцию Гиммлера на идею дворцового переворота; во-вторых, если Гиммлер будет готов, обсудить в общих чертах основы подходов к западным союзникам с целью окончания войны. Похоже, что обе стороны начали с намерения перехитрить друг друга. Заговорщики надеялись использовать СС, чтобы освободиться от Гитлера, а затем ударить по СС всем весом армии. Гиммлер просто хотел использовать Попитца и Лангбена в качестве респектабельных представителей для открытия переговоров. Если бы предложение (об окончании войны на Западе) было принято благожелательно, то не будет и трудностей в том, что Гиммлер возложит на себя исполнительную власть для осуществления переворота, ибо Верный Генрих – имя, присвоенное ему лично Гитлером в признание его полной преданности – имел в своем распоряжении самую идеальную из когда-либо существовавших машин для осуществления переворота – полицию, гестапо, СД и СС.
