Террор XIX века, атомные бомбардировки Японии, Нюрнбергский процесс, становление дома Романовых, расследование смерти Бруно Шульца, эффект памяти в концентрационных лагерях; сага о людях, нациях и эпохах, о борьбе тайных обществ против фашизма, сатиры против религии, анархизма против капитализма. «План D накануне» — тематический ответ системе мира, в которой властвует черный юмор, и интонационный ответ американской постмодернистской прозе XX века — переносит героев разбойничьих романов эпохи Фридриха Шиллера и Вальтера Скотта в реальность структурализма и методов монтажа, существовавших до появления звукового кино.
Касание чего-то под хрустящими батистовыми панталонами от House of Worth сразу сказало, где Коперник подцепил идею о предвечном бульоне. Сунь сейчас палец с этим под микроскоп — все бы увидели, как Гомер пятится против стрелы времени; а также работающие машины Бэббиджа в опускающемся тумане, танец миног, один фораминифер. Встал на колени, приподнял госпожу, но малость не успел, заливая бриджи. Сохрани Боже. Сколько телеграфных лент можно этим склеить? Хватило б поделиться впечатлениями от Бхагавадгиты, пожалуй.
В ужасе он кинулся прочь, сгорая от стыда.
Из случившихся на пути прохожих никто не обращал внимания на его непроизвольные реляции. Они могли заинтересовать разве что приехавшего на воды Фёдора Достоевского, вместо купален обнаружившего соль и признаки вольного города там, где должен быть губернский. Где скучно и эксцентрично — на все сто оксюморонно. Лодочная станция уходит вниз по течению, подкапывая обрыв, мещанская неволя вбивать под него опоры, конца и края этому нет. Электрические столбы на карточке — это лестничные марши, в альбомах с засохшими туберозами или плющом в разворотах они так положены. Колёса привалены к домам, за каждым багаж экзотических поездок, четыре на двух осях под одним бортом радужны. Колокола беззвучно трепещут, дежурный крутится на каланче и глазам не верит. Понтонный мост на бочках — артерия районов, имеет таблицу выгибов. Верховые придерживаются трамвайных путей, словно на царской охоте в княжестве Литовском. Фотографы зимой и не высовываются, особенно им печально на заре — красный свет на снегу всякий раз поражает воображение. Ротонды с застроенными стенами, гроза над куполами, гонит людей в укрытия. Радость и озабоченность, навощённые полы перед балом. Служащие в одинаковых фуражках высыпали из депо позировать. Узкие буквы на брандмауэрах, днём и ночью означающие разное. В больничном саду балки под снегом, к ним не ведёт ни один след. С посудой совместны лампы — купец вложился в торговлю. Туда-сюда носят икону, чего и ждёт вся Россия, съезжается и млеет, та разит излучением, словно расширяя этим улицу. Пунктир куриных лап ведёт в бездну. А вечером огни, такие зависимые от потока, нескончаемого, восемнадцать часов он не сходит, овивает горожан.
Люди отшатывались, в эпицентр вьющейся комариной стаи или на осколки, смеялись, прикрыв рот и не стесняясь его присутствия. Из колясок, которым он мешал проехать, тоже крыли на чём свет, пассажиры перемигивались и прыгали из экипажа в экипаж, нередко синхронно, подкидывая цилиндры, успевая выхватить из-под внутренней ленты депешу и возвратить тому, кто был уже на месте владельца; на телегу в сено, придерживая котелки, давно учитывая расчёт встречных векторов, параллельный перенос, скользящую ось, плотное движение и путаницу с маршрутом, оптимальность и внешние факторы; издевающиеся физиономии в окнах карет, вероятность оставить незамеченным сведена к минимуму, ломовик к сумеркам доставил на порог родильного дома уже остывшего агента с пулей в животе, за который тот держался.
Среди всего этого Г. чувствовал себя как рыба в воде и в то же время чужим, отстранённым. Летел прочь от отколотого горлышка бутылки под ожидающей седока бричкой к точно впаянному в пейзаж фонарному столбу, разделяющему парадные ворота в перспективе, если так смотреть, он казался первичней костёла и трубы шоколадной фабрики на Золотой; от лежащего на тротуаре картуза с монетами к следующему, когда-то помощи должно хватить, это вычислялось математически, исследованием операций; от мусорной плотины в дождевом стоке ко входу в катакомбы — нарисованная клоунская голова с откручивающимся носом; от иностранного агента, распластавшегося на деревянной стене в попытке уйти от слежки, к заклеенной афишами тумбе; от приставленной к кирпичному столбу крышки гроба к лозунгу: «Праздникъ опрѣсноковъ, конечно, соблюдай, но бланманже имай», помещённому на витрине кондитерской, пересекая тротуары, в конце квартала перейдя на ту сторону.
Кто-то выглядывал из-за плеч синдикалистов. Круглый чёрный котелок, длиннополый сюртук, зауженные дудки, серая манишка с обвисшей бабочкой. Унылый нос, толстые жирные губы, уставленные ровно в две чернильницы ровно два глаза, отнятые спустя дюжину лет. Он держался на почтительном расстоянии, как сексот консула за тенью орла на кадуцее. Останавливался подле застигнутых тем прохожих — пытаясь прочувствовать эффект от внезапного превращения напряжения в ничто с ними вместе, — осуждающе качал головой.
— Но отчего вы кажете гримасу? — не стерпел Г. очередного смешка. — Я трактую её как недоверие. На моих руках кровь. Кровь многих. — Она залила и кристалл, и теперь не всегда хорошо видно, как жизнь и время брызжут в своей дифференциации. — Могла быть и ваша… как направленный вовне свечной воск, как слитое редактором законодательное уложение…
