Я, сгорая от понятных чувств, попытался приоткрыть створку своего окна. От меня до этого ночного посетителя было метров пять, не больше. Нет, было понятно, что окно, как ни старайся, громыхнет в идеальной тишине ночи. Можно спугнуть. Оставалось надеяться, что он сам своим каким-нибудь движением выдаст себя.
Но тут раздались какие-то новые звуки в коридоре.
Барсук решился на новую слезную попытку?
Или мистер Фил Мак Мес вышел для ночных переговоров с академиком? Или просто в туалет?
Передвижений, причем легких, нешумных, там было немало, кажется, кто-то поднимался по лестнице к кабинету. Может, это Модест Анатольевич? Маловероятно. С помощью одного лишь слуха узнать больше было невозможно.
Ба, произошло бесшумное событие, которое меня насторожило по-настоящему: в коридоре потушили свет.
Надо в любом случае проверить, что там происходит, но тогда придется упустить того, кто подглядывает в окошко. Если это белорус, у меня не останется на его счет никаких сомнений. Парень приставлен известно какими органами. Хотя такое ощущение, что их у нас и нет теперь.
Важно решить, что важнее.
На несколько секунд я, честно признаться, растерялся. Невозможно быть в двух местах одновременно, а так нужно! Но почти сразу я себя одернул. На выбранных мною путях могут возникнуть еще более неразрешимые задачи, позорно пасовать в самом начале пути!
Из коридора продолжали доноситься непонятные звуки.
Так, раз, два…
Три! Я резко дернул створку на себя, захрустела старая краска, дохнуло свежим воздухом, я по пояс вывесился в окно. Сгорбленная фигура отпрянула от окна и, продолжая изображать что-то вроде большой обезьяны, ринулась в кусты крыжовника. Они выступили на стороне злоумышленника. Я успел понять только, что это мужчина, молодой и непьяный. По крайней мере, Валерий Борисович был тут ни при чем.
Уже через каких-нибудь три с половиной секунды я был в коридоре. Света там не было. Ничего толком рассмотреть было нельзя. Кажется, какая-то тень унеслась по коридору в сторону кухни.
Хлопнула дверь на глухую веранду.
Господин американец?! Почему-то он очень не хотел, чтобы его увидели, даже погасил свет. Я понимаю, что с большой скоростью можно спешить в туалет, но зачем так спешить обратно? Много непонятного.
Но больше раздумывать о странностях поведения американца у меня не было возможности. Я обратил внимание на то, что горит свет в туалете, в том самом туалете, что соединен был второй дверью с комнатой Маруси.
Там кто-то находился.
Я начал осторожно подкрадываться, мне совершенно необходимо было узнать, кто там находится, после всего странного, что произошло только что в темном коридоре. Без этого невозможным было все, что я задумал на сегодняшнюю ночь.
Бросил взгляд в сторону двери Барсукова, кажется, заперта. Хотя кто знает, может, это именно он только что выходил в коридор. Впрочем, зачем ему тогда убегать в сторону кухни?
Прислушался, что творится у Маруси. Ничего не понял, тишина.
Положение опять сделалось безвыходным. Дело в том, что в комнату к моей юнице-ангелице я собирался проникнуть именно через туалет, даже отверстие проделал, с помощью которого собирался предварительно определить, какова ситуация в комнате. А тут вот…
Ждать? А вдруг там никого нет? А просто кто-то оставил зажженный свет.
Я стоял в двух шагах и пытался усилием слуха проникнуть сквозь дверь. И тут мне пошли на помощь. Тяжелая, смутно белеющая створка отворилась мне навстречу. И не сама собой, ей помогала нога в домашнем тапке. Вела эта нога себя странно. Она медленномедленно распрямлялась.
– Модест Анатольевич, – прошептал я. – И подумал, что все предыдущие события происходили в полнейшей тишине. – А Модест Анатольевич!
И стало мне ясно, что можно дверь отворить полностью, уже не заботясь о приличиях.
Академик сидел на унитазе, и в левой части груди у него торчал нож.
Луна стояла почти вертикально над дачным участком. Он был виден во всех своих деталях как днем и на ладони. Поблескивало несколько разбитых стекол в каркасе теплицы. Тускло отсвечивали мокрые кирпичи дорожки, трава, там, где была не затенена кустами и кронами сосен, тоже влажно светилась. Плетеные стулья стояли в раздраженном непорядке, будто продолжали давешнюю беседу. На ту сторону участка, что была невидима с веранды, падал свет со второго этажа, из кабинета. Окно в комнате Барсукова было открыто, окно Маруси тускло светилось. Больше о главном доме сказать было нечего. Значительно интереснее вела себя сторожка. Ее заднее, ниоткуда не видимое окошко вдруг стало открываться с осторожным скрипом. Тот, кто выбирался наружу, явно старался не нашуметь.
Очень скоро луна осветила его.
Новый сторож Леонид, собственной персоной.
