— У него множество и других наград и отличий, — сказал старый комендант, бывший артиллерист. — Некоторые из них представляют собой такую ценность, что нам приходится держать их в специаль ном сейфе. Дело в том, что он никогда не носит их.
Значит, он не особенно гоняется и за славой. Ну что ж, не страшно, придется поискать еще какиенибудь слабости, которые могли бы мне пригодиться. Я принялся разглядывать экспонаты, развешанные на стенах. Здесь было очень много портретов. Никак не могу понять, почему портретисты всегда стараются изобразить кого то обязательно на фоне затянутого облаками неба — когда смотришь на эти стереоскопические цветные изображения, невольно создается впечатление, будто разглядываешь чей-то бюст, установленный в небесах. Это наводит на мысль, что художник старался изобразить свою модель в виде божества или богини. Не люблю я этого, создается ощущение, будто и сам зритель находится среди облаков, а мне это не нравится.
На одном из портретов была изображена немолодая уже женщина с очень мягкой улыбкой — должно быть, его мать. Рядом висел портрет человека, похожего на старого ястреба, в довольно по трепанном деловом костюме. С этим портретом было все ясно — на нем красовалась дарственная надпись: «Моему дорогом у сыну». Тут же висел портрет одной… Я просто застыл перед этим портретом. Передо мной висел портрет самой настоящей красавицы. Более красивого существа мне, пожалуй, никогда не приходилось видеть. Это был один из тех хитрых портретов, что сопровождают вас взглядом. И даже когда вы отводите глаза, то продолжаете чувствовать, как он изумительно хорош и как ласково глядит на вас. Стоит же вам посмотреть на него, как губы на портрете улыбаются вам. Да, она была настолько хороша, что от восхищения просто прерывалось дыхание! Здорово!
Ну вот, все и решилось. Это был тот рычаг, который ястарался отыскать! Я обернулся к коменданту.
— А это его сестра, — тут же вылил на меня ушат холодной воды этот разрушитель моих надежд. — Это звезда нашего хоумвидения. Вы наверняка видели ее не раз.
Нет, никого я не видел. Мы в Аппарате бываем настолько заняты, что у нас просто, не остается времени ни на себя, ни на искусство.
Я перешел к изрядной коллекции газетных вырезок, разме щенных в рамке, бывшей когдато иллюминатором. Джеттеро среди одноклассников; Джеттеро на плечах какой-то спортивной команды победительницы; Джеттеро в финале игры в шары; Джеттеро, опус кающий на палубу судна корзины со спасенными людьми. Еще и еще… Но прежде чем я сделал вывод о том, что имею дело с человеком, помешанным на рекламе, мне удалось заметить, что все лица на снимках были заключены в кружки, под которыми были тщательно вписаны фамилии. Получалось, что это галерея друзей Хеллера, а вовсе не его самого.
(…). Но ведь редко удается добиться успеха с первой же попытки. И все-таки отыскалась фотография, на которой Джеттеро представал перед нами в полном одиночестве! Фотография была очень яркая, стереоскопическая и роскошная. Он сидел в командирском кресле небольшого корабля — одной из тех гоночных моделей, в которых все грани кажутся острее бритвы и которые используются в косми ческих гонках, из тех, что готовы взорваться и разлететься в косми ческую пыль, стоит только неосторожно глянуть на них.
— Это «Чанчу» — сказал отставной артиллерист. — На ней был установлен межпланетный рекорд Академии по скорости. Многие с тех пор штурмовали его, но так и не смогли побить. Джет был просто влюблен в этот корабль. Он хранится сейчас в музее королевского Флота, и Джет не устает заверять всех, что корабль и по сей день в любую минуту может быть снаряжен для полета. Но, для того чтобы просто передвинуть его по полу музея, приходится спрашивать разрешения у самого лордапопечителя Флота. Джету даже под ходить к нему не разрешают, вот поэтому он и держит здесь эту фотографию.
Наконец вещи были упакованы в объемистый мешок. На сборы ушло довольно много времени, потому что по любому поводу возникали горячие споры. До меня все время доносилось: «Джет обязательно взял бы то», «Джет ни за что не брал бы этого».
Я был очень рад убраться наконец отсюда подобру-поздорову. Несмотря на все мои старания, я так, собственно, и не узнал здесь чего-нибудь полезного, а вернее, чего-нибудь такого, что могло бы пригодиться позднее. Ведь руководить действиями кого-нибудь с точки зрения Аппарата означало иметь в своем запасе сведения о каких-либо его промахах или грехах. У каждого человека должны быть за душой какие-то грешки. И я твердо пообещал себе, что буду продолжать поиски.
Мы спустились по лестнице, которую все здесь упорно именовали «трапом», — что, конечно, просто глупо, ибо какой может быть трап двадцатифутов шириной, — и я уж совсем собрался выйти из холла, как вдруг обнаружил, что путь мне прегражден. Прямо в дверях стоял молодой офицер со столь устрашающей внешностью, какой мне ни разу не приходилось встречать ни до этого дня, ни позже. И при этом с таким выражением лица, которое, надеюсь, не пригрезится мне и в самом страшном кошмаре.
