Итак, моя подруга распростерлась на черном ковре лицом вверх. Ковер прогнулся под ней, принимая форму тела, как будто она упала на пол с огромной высоты. Фестина лежала в этой позе примерно минуту, все время издавая носом ужасно громкие шмыгающие, хрюкающие звуки… прямо скажем, почти непристойные. Я опустилась рядом с ней на колени и приподняла ее голову, говоря:
– Глупая, перестань так безобразно хрюкать носом! Ты не больна, ты не умираешь, и такое поведение недостойно моей лучшей подруги!
Между тем туман продолжал сочиться из ее носа, но не оставался снаружи; когда она вдыхала, а снова возвращался в нее. После очередного выдоха я замахала рукой, пытаясь разогнать крошечные частички, но они проскользнули между моими пальцами и со следующим вдохом вернулись обратно. Конечно, я могла прекратить все это, просто заткнув Фестине ноздри. Однако я не хотела, чтобы моя подруга задохнулась, и поэтому сдержалась.
Внезапно Фестина издала мощный чих: очень громкий, с огромным количеством слизи, забрызгавшей мне лицо. Я утерлась рукавом куртки, и в это время из носа, рта и даже отчасти из ушей моей подруги вырвались новые клочья тумана. Миг – и передо мной возник Нимбус, а в это время Фестина открыла глаза и пробормотала:
– Боже мой, ну и дерьмово же я себя чувствую.
– Это потому, что к тебе в голову забрался призрачный человек, – заметила я. – Увидел, что ты без сознания, и не удержался от возможности порезвиться внутри.
Фестина некоторое время разглядывала меня, потом закрыла глаза и пробормотала:
– Это все сон, это все сон, это все сон. – Она открыла глаза и снова посмотрела на меня. – Нет, не похоже.
Я помогла своей подруге сесть – что оказалось совсем не так легко, как можно подумать. Во-первых, я все еще держала в одной руке малышку «Кусаку», стараясь не причинить ей вреда (и не слишком испачкаться о ее слизистую поверхность). Во-вторых, любое движение Фестины сопровождалось тем, что пол услужливо прогибался под ней, стараясь приноровиться к ее телу. У меня даже мелькнула мысль: интересно, сколько людей умерли из-за таких вот дурацких полов? Можно запросто утонуть в точно подогнанной по размерам тела яме и умереть от голода, не в силах выбраться из нее.
Мысль о смерти от голода постоянно присутствовала в моем сознании.
Когда Фестина в конце концов приняла вертикальное положение, она затрясла головой, как бы пытаясь прояснить мозги, и застонала.
– Дерьмо… Что случилось с тех пор, как я потеряла сознание? – спросила она.
– Ничего особенного. Шадиллы захватили «Гемлок» и начали ловить маленькие суда.
– Это все, что они сделали за шесть часов?
– Почему за шесть часов? Прошло меньше пяти минут.
– Но я думала… В первый раз, когда шадиллы обстреляли вас, Уклод и Ладжоли были без сознания на протяжении… Я не могла очнуться так быстро.
Призрачный человек переместился поближе к нам – к Фестине, если быть точной. Меня он явно избегал.
– Я подумал, что стоит разбудить тебя, – сказал он моей подруге. – Стимулировать твои железы и нервную систему; усилить выделение адреналина; в общем, нейтрализовать воздействие луча.
– Ты умеешь делать
– Практического опыта с homo sapiens у меня немного, но мое медицинское обучение включает в себя первую помощь всем известным чужеземным расам. Извини, если я действовал недостаточно искусно. Как ты себя чувствуешь?
– Чертовски скверно, но я жива. Спасибо.
Нимбус затрепетал и на мгновение утратил человеческую форму.
– Тогда я займусь еще кем-нибудь. Чем больше нас будет в сознательном состоянии, тем лучше мы управимся с шадиллами, когда они появятся. – Он закружился над телами, как бы вглядываясь в одно за другим, и потом остановился над Ладжоли. – Она будет следующей. Нам нужны могучие мускулы.
– У меня могучие мускулы, – сказала я. – В том, что касается физической силы, мне нет равных.
Он не отвечал. Мало того, при звуках моего голоса его тело съежилось. Может, он сделал это, просто готовясь проникнуть в нос Ладжоли, но у меня мелькнула и другая мысль: а что, если Нимбуса обидел намек, содержащийся в моих словах о его желании «порезвиться внутри» Фестины? В конце концов, он испытывал чувство стыда даже из-за того – совершенно невинная вещь! – что пощекотал дочь, а потом смотрел ее глазами. Может, он стыдится также, что против воли Фестины проник в ее тело и таким образом вернул ее в сознательное состояние? Разве это в значительной степени не одно и то же? Без позволения вторгнуться в анатомию женщины, пусть даже это вмешательство оправданно. И существо столь стыдливое может быть очень чувствительно к голословным заявлениям насчет того, что он руководствовался какими-то собственными, да еще и весьма низменными мотивами.
Короче говоря, не исключено, что Нимбус в самом деле очень обиделся.
Когда он полетел к носу Ладжоли, я крикнула ему вслед:
